И теперь, глядя за плексиглас всё на ту же, изменчивую и неизменную, государыню Амфитриту - он обретал себя, слышал дорогие и любимые голоса, чувствовал незримые руки, поддерживающие его.
А потом кто-нибудь подзывал его, и Ран оставался там, снаружи - а Редвин, немного ворча, тащился на новую тренировку, или в архив, или ещё куда пошлют.
***
Если Старик, загадочный татуинский террорист, и заслуживал доброго слова - то за разработанные им маскировочные устройства. После небольшого допиливания умелыми руками Покрова[2] они ужались до небольшого чипа, прекрасно встраиваемого хоть в комм-браслет, хоть куда угодно. Например, Райна любила носить свой на шее, как кулон, а братец Реут вообще вживил его под кожу на запястье. Тремейн был в этом плане традиционалист: комм-браслет его всем устраивал. На сей раз и трудиться особо было не нужно: сменить цвет кожи, убрать татуировки, расписать лекку невнятным естественным узором, чуть изменить черты лица - и Нален Ралок готов. Явился к Матриарх на поклон прямо с Балморры - сражаться за свой народ.
Теперь вот Нален мученически терпел общество приставучего набуанского посланника, этнографа ситхова. Тот вечно приползал к нему в пещеру расспрашивать про обычаи, взгляды, верования и прочую муть в которой Нален, как приличный вояка, совершенно не разбирался. Он мог бы рассказать, например, про организацию ячеек, революционную пропаганду, правила конспирации и про то, как правильно проводятся акции устрашения. В этом он шарил как следует. Но обычаи? Ритуалы? Ради всех богов - суеверия?! Увы, посланник был неумолим, а послать этого посланника не разрешала ни Матриарх, ни Коловиш. Дескать, за него Республика впишется, и так, что никому мало не покажется.
А приставучий посланник тихо и деловито говорил: - Напряжение тут на самом деле такое, что спичку поднести - и рванёт, причём так, что никакие миротворцы не потушат. Но поднести её надо не абы когда, а строго и точно в пиковый момент напряжения, когда общество будет готово на любой взрыв во имя преодоления невыносимого статус-кво. - И как тебе видится такой момент? - Пока не знаю. Но главное: не спеши. Ты слишком увлёкся реализмом в изображении своего бандита... я хотел сказать, полевого командира. Больше обаяния, меньше ПТСР. И попробуй проповедовать необходимость мира с джедаями. - Это ещё зачем?! - нет, Вектор был прекрасен, но иногда его идеи откровенно попахивали бредом.
- Понимаешь, в политике и в жизни вещи обстоят по-разному, - с этих слов начинались все его объяснения, сводящиеся вкратце к «Тремейн, ты дурак». Не дурак. Просто вот эти все материи... он их не понимал и не желал понимать. И думать о них тоже не желал. Его дело - исполнять, и точка. - ...и поэтому если политик продолжает повторять то, что он говорил до этого, массы не прислушаются, даже если он прав. Наоборот, если он резко меняет курс, это привлекает внимание... ты вообще слушаешь? - Слушаю. Притом внимательно. - Хорошо, - Вектор несколько снисходительно улыбнулся. - Тогда я продолжаю... нет, ты не слушаешь!
***
И правда: глаза Тремейна были прикованы к очередной группе пилигримов, шедшей мимо пещеры в сторону дома Коловиш. - Скажи пожалуйста, - странным тоном попросил он, - ты видишь вон ту женщину? - Какую именно? - осторожно уточнил Вектор. Он совсем не был уверен, что речь идёт именно о пилигримах. - Вон ту, - нервно и даже как-то раздражённо ткнул пальцем его друг. - Жёлтую. «Ещё непонятнее!»
- Да, конечно. Если я не ошибаюсь, - он прищурился, всматриваясь и кивнул сам себе, - а я не ошибаюсь, это - Леонтейн Сареш. - Да, да, я так и думал. Странно. Ты же писал, что она на Тарисе. Каждые полгода Вектор добросовестно составлял для разведки сводный абрис политического поля Республики: кто на каких постах находится, кто куда продвигается, от кого можно чего ожидать и на кого ключевого как надавить. Оказывается, Тремейн это всё-таки читал, а не сразу передавал в соответствующий отдел. «Что свидетельствует: местами люди несколько глубже, чем мы думаем».
- Она кажется затевала какую-то крупную кампанию. Думаю, приехала за благословением Коловиш. - Или Камарилья не настолько уничтожена, как нам бы хотелось. - Не уверен, что сейчас время об этом думать. Проще говоря: очень страшно. Вектору было стыдно за свой страх, но он достаточно натерпелся тогда, когда у него на глазах Тремейна чуть не запытали до смерти. Он даже смог ощутить что-то, кроме ровного наркотического счастья. Что-то человеческое - и оттого особенно невыносимое и жуткое.