Всю жизнь Ример слышал, что он значительнее других. Лучше других. Что его кровь и Поток в нём сильнее. Он — дитя, которого ждал Всевидящий. Счастливчик. Он рождён, чтобы вести за собой народ, страну, одиннадцать государств. Ример очнулся от этой лжи, но Илюме продолжала в неё верить. Она раздавала жизнь и смерть как должное, потому что была тем, кем была. А сейчас могла потерять больше, чем в состоянии вынести. Имя. Но не во власти Римера сделать что-нибудь с её потерей. Илюме больше не была женщиной. Она больше не была его бабушкой. Она была одной из них. Одной из двенадцати, терпеть которых он не мог. Это юноша понял уже в пятнадцатилетнем возрасте, во время Ритуала, когда решил поступить на обучение к Колкаггам. То, что сейчас сказала Илюме, правда. Его слова больше ничего не значили. Он был уже мёртв.
— Я предпочёл бы быть мёртвым, чем Ан-Эльдерином, — сказал воин.
Он увидел грядущий удар, как видел его в Чертоге Всевидящего в Эльверуа. В тот раз он позволил ей ударить, но тогда у него в глазах ещё не отпечатался образ Хирки — полумёртвой, висящей на руках стражей, облачённых в тяжёлый металл. Хирки в свитере с пятнами цвета ржавчины.
Юноша перехватил руку Илюме до того, как она достигла его щеки, и крепко сжал её. Они стояли лицом к лицу. Её глаза превратились в узкие, полные ненависти полумесяцы. Он понял, что бабушка сливается с Потоком, чтобы победить его, но не ей тягаться с ним. Он сильнее.
Свартэльд научил его самообладанию. Спокойствию. Умению жить так, будто он уже умер. Ример боролся с собой, чтобы не сжать руку Илюме ещё сильнее. Он мог сжимать её запястье до тех пор, пока у неё не отвалились бы пальцы и она не смогла бы больше указывать на него или причинить ещё больше вреда.
Но он не сделал этого, потому что понимал, за что она хотела его ударить. Он никогда не станет одним из них. А если бы стал, то всё равно представлял бы угрозу истории их дома. Илюме хотела ударить, потому что он предал всё, ради чего она трудилась. И потому что спящий дракон никогда не проснётся. Дом Ан-Эльдеринов был мёртв.
Ример отпустил её руку, развернулся и ушёл. Бабушка кричала ему вслед. Голос её был визгливым и требовательным, как у ребёнка.
— Куда это ты собрался?
— Я собираюсь умыть руки, — ответил он.
Тиринн
Хирка раскрошила хлеб в жидкую молочную кашу и попыталась скатать его в маленькие комки. Хлеба было мало, и комков получилось всего пять, но этого должно хватить. Она вскарабкалась на крышку туалетного ведра, потянулась к узкому отверстию вверху стены и выкинула два грязных шарика на землю. Она не решалась закричать, пока не решалась.
Хирка слышала голоса нескольких воронов. Конечно, в Маннфалле их тысячи, особенно в Эйсвальдре, но одним из них был Куро. Он где-то там. Он — её единственная надежда. Крышка под ней затрещала. Она скрестила пальцы в знак Всевидящего и понадеялась, что ведро выдержит её вес. В противном случае её день будет, мягко говоря, не слишком удачным. Она вытянула шею и выглянула наружу.
Прилетай! Прилетай, Куро! Еда!
Мохнатое создание пробежало мимо и принялось с оптимизмом обнюхивать еду. Крыса. Вот опять. Она вытянула пальцы и попыталась отогнать её.
— Кыш! Брысь!
Грызун едва замечал её. Она вытащила руку из рукава свитера и попыталась просунуть её между прутьями решётки. Крыса отодвинулась немного в сторону и продолжила грызть ценную еду.
— Кыш! Кыш! Куро! Хедра! Хедра!
Решётка наверху открылась, и Хирка огляделась по сторонам. В проёме стоял страж.
— Чем ты там занимаешься? — он смотрел на неё. Его взгляд скользил вверх и вниз по её телу. Хирка внезапно вспомнила, что полураздета. Она быстро засунула руку в рукав свитера и натянула его на голый живот.
— Охочусь на крыс, — сказала она, спускаясь с ведра.
Охраник сделал пару шагов вниз. Хирка сложила руки на груди. Она почувствовала, как по коже побежали мурашки. Взгляд стража остекленел, и ей это не понравилось. Он был почти в два раза выше неё и видел в два раза больше зим. Лицо его было резким и обожжённым солнцем. Силья назвала бы его симпатичным. Ей нравились такие парни. Сильные, кичливые, хвастливые. Совсем не опасные.