У Алеши странная, вздрагивающая походка. Никогда он так не ходил: кажется, что он не переставляет ноги, а с трудом отрывает их от земли. И сутулиться стал.
Капроновая сумка с едой врезалась Наде в ладонь. Рука онемела, но она же сама уговорила Алешу пойти па вокзал пешком, в автобусе было бы не легче. Теперь се часто тошнило, кружилась голова, хотелось лежать пе двигаясь'. Старушечьи желания! Нет, она не жаловалась мужу на свое неприятное, мучительное подчас, состояние,— ему и без того нелегко.
Как она презирала Женьку Шишигина! И за Серафиму Антоновну, и за девушку, которая поверила ему, распродала все, сказала, что к мужу едет. Не напрашивалась же она ему в жены! Сам вызвал. Телеграммой причем.
Наде уезжать не хотелось, нравилось ей на заводе, чувствовала она себя там хорошо, уверенно. А что ей особенно было по душе — никто никого не заставлял работать,— кто увидит, что надо сделать, тут же берется: получается, что каждый за все отвечает, болеет, как за свое собственное.
Но Алеша не может оставаться там, где Женька, не умеет он поддакивать, приспосабливаться.
А если на новом месте окажется свой Шишигин? Выходит, так они и будут летать по белу свету с места на место, писать заявления «по собственному желанию»? Неистощимое собственное желание...
Одно Надю радует: едут они к ее родителям.
Алеша сказал: «Выхода у нас нет другого, Надюша, из-за тебя на это соглашаюсь. Но каким беспомощным я предстану перед твоими, понимаешь?»
Чего же тут не понять?
Они подошли к вокзалу. Старое здание, узкое и длинное, казалось дровяным сараем рядом с новым, сплошь застекленным, с легким крылатым навесом.
В тени деревьев сидели люди с вещами. Пахло яблоками и дынями, особенно дынями, сладкий такой запах, приятный. У старика, сидевшего на толстом мешке, висело на шее ожерелье из красного перца. Рядом с ним парень наигрывал на гитаре н пел, сопровождая свое пение ужимками и притоптыванием. Возле него пританцовывали две девушки с оголенными спинами — загорелые, длинноволосые, красивы?. Надя подумала, что и для них, этих веселых девушек, настанет такое время, когда не захочется ни танцевать, ни просто двигаться, что запах бензина или чего-то подобного будет мучить их.
Ой, скорее бы все это кончилось!
Алеша, повернувшись к ней, улыбнулся: держись, мол!
Надю удивила толпа на перроне: казалось, если са* ма никуда не едешь, то и люди дома сидят. А все куда-то едут, едут, спешат. Едут и днем и ночью, без выходных и праздничных дней. Едут старые и малые, больные и здоровые, будто не сидится им на одном месте. Катится поезд по рельсам все вперед и вперед, как сама жизнь, приостановится на очередной станции: кого-то выпустит, кого-то подберет, и снова дальше и дальше, без начала, без конца.
Подошел поезд. Перрон ожил. Люди забегали, отыскивая свои вагоны. Надя схватила мужа за рукав:
— Это же не наш поезд! Наш не скоро еще.
— Знаю...
Люди толкали их и не извинялись, да и смешно было бы извиняться в такой суетне и суматохе: времени у каждого в обрез. Кто-то позвал «Катьку-паразитку», кто-то заплакал навзрыд. Промчалась, громыхая, почтовая тележка, доверху загруженная посылками. Хлопнула о цемент бутылка не то с ликером, не то с сиропом, и все обходили лениво растекающуюся лужу, в которой косо, словно разинутый рыбий рот, торчало зеленоватое горлышко бутылки.
Голоса, топот— все смешалось в негромком встревоженном гуле. Надя чувствовала себя неважно, с трудом держалась на ногах, боялась сделать шаг — упадет ведь! Вдруг ноги откажут, подкосятся? Поэтому она и стояла неподвижно на солнцепеке, в душном воздухе, его, казалось, можно было руками потрогать или отшвырнуть, как тяжелое ненужное покрывало.
— Нехорошо мне,— призналась она, вцепившись в рукав Алексея. — Присесть бы...
— Пойдем в тень. Там легче будет. Пойдем!
Надя, всхлипнув, покорно потащилась за мужем.
Алексей поставил вещи в тень возле широкой скамейки, на ней, охая и что-то бормоча, возилась с чемоданом женщина в войлочной шляпе,— переполненный, он не закрывался, это злило хозяйку, и она то пинала че-модап, то хлопала ладонями по крышке, то уминала вещи кулаками, будто месила тесто.
Алеша молча отстранил женщину, вынул из чемодана бумажный сверток и спокойно закрыл крышку.