Увидев Веру, Кристина шмыгнула носом, заправила под голубую косынку выбившийся завиток профессионально уложенных волос и тихо сообщила:
— Последняя партия семнадцатого идет на минимальном пределе… Мое дело телячье, конечно, но имейте в виду.
— Проверяете выборочно?
— Как бы не так… При такой нагрузочке и на свидание не захочешь. Каждая штучка через весы проходит. А меня парень ждет. — Она подняла руку над головой и, покосившись на нее глазом, чуть-чуть опустила ладонь. — Вот такой. С бакенбардами. Летчик. — И мгновенно переключилась: — Я боюсь, вдруг брак? Меня же и обвинят?
— Ничего, Кристина, — успокоила ее Вера. — Я займусь этим.
Не найдя Катю, Вера ушла на другие участки и не замеытила, как пролетел рабочий день. И что бы она ни делала, с кем бы ни говорила, то и дело ей вспоминался гигантский макет атомного ядра, виделся дымный след истребителя в бесконечно голубом небе.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Зарулив на стоянку, Муравьев выключил двигатель, откинул прозрачный тяжелый фонарь, вдохнул прохладный воздух, задержал его в груди чуточку дольше обычного и, закрыв глаза, шумно выдохнул. Перед ним все еще плавала кромка горизонта, а ноги и руки медленно освобождались от тяжести перегрузок. Такое вот бездумное и расслабленное сидение в кабине после сложного полета всегда приносило Муравьеву тихое удовлетворение.
Может, оттого, что эти минуты давали ему возможность еще раз вернуться туда, в небо, и как бы со стороны посмотреть на свою работу, оценить все, что удалось, что не получилось и почему не получилось. А может, оттого, что в эти короткие минуты, пока к самолету подойдет техник со стремянкой, к нему возвращались отданные полету силы и он мог уже, выйдя из кабины, не шататься, как пьяный, от ветра. Может, еще и оттого, что где-то подсознательно, в самых далеких клеточках мозга билась осторожная радость от благополучной встречи с землей…
На истребителе, который стоял рядом, запустили двигатель, и Муравьев не услышал, как подошел Толя Жук. На секунду задержал взгляд на соседнем самолете, а когда повернул голову, перед ним уже сияла круглая добродушная физиономия техника. Когда Толя улыбался, на месте глаз появлялись миллиметровые щелки, утиный нос еще больше расползался по лицу, а приоткрытый рот казался совершенно беззубым. Не улыбнуться в ответ было невозможно.
Он что-то кричал, но Муравьев из-за рева турбины ни одного слова понять не мог и только по восторженным жестам догадывался, что техник восхищен его пилотажем и от всей души поздравляет. Муравьев стянул тугую перчатку и пожал технику руку. Ответное пожатие было упругим и шершавым: ладонь техника покрывали мозоли и рубцы от ссадин. Старший лейтенант Жук, по-видимому, считался в полку лучшим техником, плохого, даже среднего, Муравьеву не могли дать. Командир ему еще там, на северном аэродроме, сказал: «…И техника дам самого лучшего». Да и возраст Жука говорил о многом — тридцать лет при звании «старший лейтенант». А училище он закончил в двадцать три. За семь лет при желании докторами наук становятся. А Толя Жук показался Муравьеву человеком любознательным.
Такой вывод он сделал еще при первой встрече, когда знакомился с аэродромом. Возле «тридцатки», о которой ему уже сказал командир, он увидел невысокого человека в комбинезоне, с книгой в руке. Прислонившись плечом к фюзеляжу в очень неудобной позе, тот увлеченно читал. Еле приметная, но выразительная улыбка блуждала на его губах. Человек был доволен прочитанным. «Нашел же место для отдыха», — с неприязнью подумал Муравьев и громко спросил:
— Про шпионов?
— Точно, — продолжая, улыбаться, ответил тот. — Про электрооборудование. — И сразу представился: — Старший техник-лейтенант Жук. Техник самолета.
— Капитан Муравьев. — Они обменялись рукопожатием. — С таким увлечением только, брат, про шпионов читают.
— Заинтересовался одним проводком: куда он и для чего…
— Хочешь отнять хлеб у электриков?..
— Думаю, не помешает, если буду знать. Надежнее.
— Оно так. О каком же проводке речь? О толстом или тонком?
Сперва они уткнулись в открытый лючок фюзеляжа, затем в книгу, потом открыли еще один лючок, заспорили. И когда пришли к истине, уже называли друг друга на «ты».
— Я рад, что буду летать на твоей машине, — прощаясь, сказал с улыбкой Муравьев. — Молоток!
— Если ты знаешь свое дело, как и мое, тогда порядок, — улыбнулся Жук, спрятав заблестевшие глаза в узких щелках. — Ваш брат не очень любит в лючки заглядывать.