— Постараюсь, чтобы все было нормально, — пообещал Муравьев.
…Сегодня Толя видел его работу в воздухе от взлета до посадки и мог оценить ее в полной мере. И он был доволен, больше того — счастлив, что на его машине теперь летает настоящий ас. Теперь ему никто не скажет ехидно: «Посмотри, как твой пашет»; теперь он своих дружков-техников похлопает по плечу и бросит им только одно слово: «Понятно?..»
И посмотрит мельком в небо, где еще долго будет таять след от немыслимых петель, восходящих «бочек» и вертикальных восьмерок истребителя.
…Рев турбины на соседнем самолете оборвался также неожиданно, как и начался, и над аэродромом сомкнулась тишина, и показалось, что Толин голос пробивается из подземелья:
— …без причины ничего не бывает… Ты мне сразу тогда, понял?.. Я ж ее как облупленную знаю… А колесико посмотрю…
— Какое колесико?
— Говорю, мне показалось, что уводит вправо, когда сел… Вроде подтормаживал левым?
— Тебе показалось. Все нормально.
Муравьев спрыгнул на землю, присел, несколько раз резко свел за спиной локти, покрутил головой. Исподлобья глянул в небо, покосился на техника — не заметил ли его взгляд. Нет, Толя уже был со своим самолетом, выстукивал правую «ногу», принюхивался к тормозному устройству.
Муравьев обошел самолет, провел ладонью по плоскости, стукнул дружески кулаком по фюзеляжу.
— У-у, зверюга, — сказал с любовью и облегчением: усталость уже проходила.
— Что говоришь? — спросил Толя Жук.
— Погодка по заказу, говорю.
— Да, синоптики постарались.
…Возле летного домика его встретил загадочной улыбкой Женька Шелест, однокашник по летному училищу. Тогда, в дни учебы, между ними завязался незаметный, но тугой узелок соперничества — кто лучше. И если Женьке удавалось обойти Муравьева в знании техники или в искусстве пилотажа, он непременно находил удобный момент, чтобы с ехидной улыбкой спросить:
— Ну, как я?
— Молодец, молодец, — скрывая досаду, отвечал Муравьев и про себя клялся, что при первой возможности вставит Женьке «фитиль». И вставлял…
После выпуска из училища Шелест получил назначение в один из центральных округов, Николай Муравьев — на Крайний Север. Долгое время их связывали только редкие письма да поздравительные открытки.
И вот спустя семь лет они снова оказались под небом одного аэродрома. И тот и другой искренне обрадовались встрече. А уже сегодня, увидев плутоватую улыбку друга, Муравьев не преминул спросить:
— Ну, как я?
Тот развел руками:
— Нет слов. Сказка!
И, будто испугавшись, что Муравьев его может неверно истолковать, добавил:
— Я серьезно. Сделано на уровне. Но учти — и мы не лыком шиты. Очень скоро я тебе покажу, как у нас летают. Кстати, новость могу продать.
— Выкладывай, покупаю.
— Переодевайся — и к командиру. Ждет тебя.
Муравьев молча поправил на груди у Женьки замок «молнии». Женька лишь на мгновение опустил глаза, чтобы взглянуть на замок, и его нос в тот же миг попал в клещи муравьевских пальцев. Старая как мир «покупка», а он так бездарно клюнул… Шелест кашлянул от досады и, подавив обиду на себя, засмеялся:
— Черт с тобой, твоя взяла. Хотя сегодня мог бы и уступить мне. Как-никак — тридцать человеку стукнуло.
Муравьев развел руками.
— Женя! Забыл! Ну, все! Откладываю запланированные на вечер дела — и к тебе. Клянусь пуговицей на пиджаке дедушки. Забыл!
— Потому забыл, что не помнил. Приходи — не пожалеешь.
— Что тебе подарить?
— Иди к командиру, он ждет.
— Пока! — Муравьев ткнул Женьку кулаком в плечо и скрылся в летном домике, над которым в эту минуту с тракторным грохотом медленно полз на посадку вертолет. Его мощные лопасти взметнули застоявшийся воздух, и разомлевшие в июньском тепле сосны испуганно, словно в панике, замахали ветвями. Густо запахло керосиновым перегаром.
…Штаб полка, длинный одноэтажный барак, весело размалеванный в светло-розовые тона, был недалеко от летного домика. К нему через сосновый бор вела упругая тропинка. Муравьев уже несколько раз здесь ходил, хотя и живет на аэродроме, как говорится, без году неделя. Первый раз, когда он от общежития шел на звук турбин, чтобы посмотреть ночные полеты, тропинка ему показалась длинной и загадочной. Может, оттого, что она была незнакомой, ведь незнакомая дорога всегда кажется длиннее, чем она есть на самом деле, а может, и оттого, что над ней неторопливо шушукались в высоте густые лапы прямоствольных сосен.