— Погодка вам как по заказу, — сказал Толя Жук и спросил: — Та же программа, что и в прошлый раз?
— Да. Только добавим две фигуры.
— Сложные?
Муравьев пожал плечами. Он как-то не задумывался над этим.
— Одна, пожалуй, сложная. Нужен точный расчет при снижении. А вторая — так себе. Ну, я побежал. Завтрак. Еще переодеваться, мыться, бриться…
Муравьев повернул к лесу и побежал прямо по влажной от росы траве. Кеды сразу намокли и побелели. «Хоть отмоются», — подумал он и, пригладив упавшие на глаза волосы, запрыгал на одной ноге, потом на другой. Тропинка вильнула и повела прямо на восток, к солнцу, где оно сияло в паутине ветвей. Его сизые от утренней дымки лучи косо упирались в шершавые стволы сосен, тугими струнами натянулись в ветвях; казалось, прикоснись — и зазвенят. Не хватало только медвежьего выводка, чтобы ставить мольберт и писать «Утро в сосновом бору».
Муравьев был неравнодушен даже к убогой природе Севера, а то, что он видел здесь, ошеломляло его своей неповторимостью, и если бы не торопила служба, он проторчал бы в лесу несколько часов кряду. Но сегодня — полеты.
Подумав об этом, Муравьев сразу представил в пространстве сложную кривую, по которой надо провести самолет. Ту самую кривую, которую они с Женькой чертили долго и мучительно, возле которой выстроился родившийся из сложных вычислений столбик цифр и значков, который Белый забраковал намертво двумя словами: вялый темп. Все опять пересчитывали со штурманскими линейками в руках, до предела «согнули дуги» всех разворотов, уменьшили диаметры петель, увеличили количество «бочек» на предельно малых высотах. Все это изобразили графически одной сложной линией, которая соединила точки, обозначающие расстояние, время и скорость.
Разбив график на несколько самостоятельных частей, Белый дописал строчку цифр режима тренировки и размашисто подписался в уголке возле слова «Утверждаю».
Это — основа. Фундамент, на котором вырастет еще не одна фигура. Их подскажут и тренировки, и товарищи, и старшие начальники. А пока — многократное повторение первого отрезка кривой плюс две новые фигуры.
Спустя примерно два часа Муравьев подошел к своему самолету, туго стянутый высотным компенсирующим костюмом, в матово-белом гермошлеме. От стоянки только что укатил заправочный автомобиль, терпко пахло керосином. Басовито, на одной ноте гудел АПА.
Толя Жук издали помахал рукой — он снова был у Женькиной машины. Пока Муравьев производил предполетный осмотр самолета, подошел Шелест. В высотном костюме его ноги казались значительно кривее, чем были на самом деле. Он словно катился по шершавым шестиугольникам бетонки.
— Толя Жук от твоей машины сегодня не отходит, — сказал Муравьев, — забыл, что у него есть еще один самолет.
— А тебе уже жалко, — улыбнулся Шелест, глядя на приближающегося техника. — Он правильно понимает обстановку: дублер если и не взлетит — ничего страшного. А «тридцать пятый» должен быть в воздухе во что бы то ни стало. Верно, Толя?
— Просто за свою машину я спокоен, а ту надо было обнюхать как следует.
— Обнюхал?
— Само собой!.. Принимай.
— После тебя мне там делать нечего, — Шелест покровительственно обнял Толю за плечи, коротко прижал к себе.
Но тот нетерпеливо шевельнул плечами, и летчик отпустил его. Не заметил, что Толя Жук сегодня совсем не похож на самого себя, что нет на его лице улыбки, что погасли в глазах хитроватые огоньки. Ничего этого не заметил Шелест. Он уже был в небе, хотя и стоял еще, широко расставив ноги, на заляпанных масляными пятнами бетонных плитах.
Муравьеву не понравилась и эта реплика о дублере, и покровительственный Женькин жест, и его безразличие к настроению техника, но все это он прощал Женьке за его увлеченность небом, за влюбленность в летную работу. Когда Муравьев уже сидел под задраенным прозрачным колпаком, когда самолет нетерпеливо дрожал в ожидании команды на взлет и впереди уходила к горизонту покрытая миражными лужами темно-серая взлетно-посадочная полоса, он вдруг вспомнил Женькины слова о том, что он дублер, позавидовал Женьке и посмотрел направо вперед, где стояла его машина. Лица пилота не было видно, только напряженно застывший молочно-белый гермошлем. Еще секунда-вторая, и Женька включит форсаж, отпустит тормоза и расслабленно откинет голову на бронеспинку, дав машине полную волю в скорости — так опытные наездники ослабляют поводья лошади, когда нужен свободный рывок, — легким движением руки оторвет колеса от бетонки и, спрятав их в чреве машины, стремительно врежется гремящею стрелой в стратосферу. А он, Муравьев, должен точно скопировать все, что сделает Женька; он должен идти вслед за ним так, как ходят связанные жестким буксиром автомобили. Что ж, кто-то должен идти и вслед.