— Действуйте.
— Сигнала нет, — сообщил через несколько секунд Шелест. И снова прошелся над аэродромом. Шасси не выпускалось.
— Уходите в зону и катапультируйтесь, — сказал Белый.
В его голосе было столько досады, что Муравьеву стало не по себе. Видимо, и Шелест чувствовал то же, потому что твердо спросил:
— Разрешите посадку без шасси на запасную грунтовую полосу?
Эфир молчал. Видимо, Белый с кем-то советовался на СКП. То, что предлагал Шелест, было под силу только очень мужественному и опытному пилоту, обладающему точным глазомером и сильной волей. Шелесту этих качеств не занимать. Риск, безусловно, великий, но это единственный способ спасти машину.
— Посадку без шасси разрешаю, — сказал наконец Белый. И сразу же приказал: — Горючее вырабатывайте в районе аэродрома… Тридцать шестой, — это уже к Муравьеву, — выполняйте посадку.
— Вас понял, — ответил Муравьев и довернул машину курсом на «дальний привод».
Вдали показалась узкая пластинка взлетно-посадочной полосы, слева от нее — зеленый островок и разноцветные кубики домов. Почти перед самым «ближним приводом» Муравьев довернул чуть-чуть машину и, резко опустив нос, повел ее к земле. И когда под плоскостями мелькнула белая поперечная линия, обозначающая линию старта, он взял ручку на себя. Самолет послушно выровнялся, опустил хвост, погасил скорость и, подобно огромной птице, осторожно коснулся колесами бетонки.
…Передав машину технику, Муравьев заспешил на командный пункт. И только теперь, когда под ногами твердо гудел бетон, пахло ацетоновой краской и керосином и над землей поднималось дрожащее марево лета, именно теперь Муравьев почувствовал, в каком опасном положении Женька Шелест, почувствовал, что волнуется, что внутри у него поселилась мелкая дрожь нетерпения.
Шелест закладывал над аэродромом очередной круг. Неожиданно он круто полез на высоту, круто развернулся и, падая так же круто вниз, проделал серию «бочек», четко выдержав глиссаду снижения. Это было то, что не совсем получилось в зоне, где он чуть не зацепил за деревья.
А вдруг он все-таки зацепил? Иначе что могло случиться с шасси?
Случиться, конечно, может что угодно. Сядет — расскажет…
Муравьев не допускал мысли, что с Женькой Шелестом может произойти несчастье. Ну, поцарапает обшивку, что-то сломает в машине, пусть даже шишку на лбу заработает, но Женька есть Женька…
У входа на КП Муравьев столкнулся с Толей Жуком. Его вызывал Белый.
— Не знаешь зачем? — Лицо у Толи было растерянное и жалкое. — Обругал и приказал немедленно на КП…
— Шасси у Шелеста не выпускаются.
— Шасси? — Техник побледнел и остановился. — Не знаю. Проверял все сам. Все проверял. Понимаешь, все! И все было надежно. Не знаю.
Они вместе поднялись на вышку. Муравьев вошел первым, Толя Жук — следом. Белый навалился грудью на стол и, не отрывая от губ микрофон, следил исподлобья за самолетом Шелеста. Лицо его было спокойным, только, может быть, губы чуть плотнее сжаты да брови круче сошлись у переносицы.
Он коротко глянул на Муравьева.
— Как проходил полет?
— Нормально, товарищ командир.
— Старший лейтенант Жук, — в голосе Белого зазвучала сталь, — на вашей машине отказ. Шасси неисправно. В чем дело?
— Не знаю.
— Очень плохо.
— При осмотре все было в норме.
— А при посадке — отказ.
— Я доложу после осмотра самолета.
— Если будет что осматривать… Можете идти.
Толя еще ниже опустил голову, буркнул «есть!» и неслышно вышел.
С вышки было хорошо видно, как весть о случившейся беде собрала людей в небольшие кучки, заставила тревожно глядеть в небо. Напряглись в готовности пожарные и санитарные машины. Шелест заходил на посадку, и в нависшей над аэродромом тишине чудилось нечто зловещее.
Муравьев мысленно прикинул, в каком месте может шлепнуться самолет, и пошел к бетонке — вдруг понадобится помощь. Кто-то крикнул ему, что там опасно, но крикнул очень неуверенно, и Муравьев не остановился. Конечно, опасно. Но разве Женьке не опаснее? В сто раз! И все-таки он решился. А наверное, не следовало. Еще ему, Муравьеву, на такие штучки можно соглашаться — он дублер. Женьке не стоило. Это точно.
В непривычной тишине аэродрома Муравьев услышал частые удары своего сердца. До сих пор ему не доводилось видеть смертельную опасность в такой непосредственной близости. Гибель Миши Горелова он мог представить только по скупым рассказам очевидцев. Теперь же ему стало страшно, воображение не дремало и подбрасывало картинки кошмарнее одна другой. То ему виделось, как самолет на ураганной скорости врезается в землю и мгновенно окутывается дымом взрыва, то он кувыркается, разваливаясь на части и кромсая летчика на глазах тревожно застывших людей, то просто капотирует, раздавив своей тяжестью пилота… Видеть окровавленное и безжизненное тело Женьки было выше сил, и Муравьев упрямо тряс головою, стараясь стряхнуть навязчивые картины. Как ему сейчас хотелось, чтобы все завершилось благополучно!