Как теперь объяснять сгоревшую кровать? Рубашку? Штору? Столько вещей, духи, разве мог он… Рубашка! Она тоже горела, прямо на нём!
Эйлер сжимает пальцы и жмурится, качает головой. Опустить глаза – так просто. Но увидеть ожоги на теле страшно. Он ничего не чувствует, значит, пламя проняло глубоко, выжгло нервы, значит, восстановление будет мучительным и долгим, значит, родители его убьют: вляпаться так в первый же день после инициации, зная, что впереди будет много-много приёмов, общений и соглашений…
Собрав остатки мужества, Эйлер опускает взгляд. Застывает. На груди расползлось большое пятно розовой кожи – и только. Не болит, не саднит, не покалывает даже. Больше похоже на след от шлепка, чем от контакта с открытым огнём.
Эйлер бездумно тыкает пальцем в розовое пятно, надеясь ощутить боль, пока оно не исчезает.
Исчезает. А боль так и не приходит.
Из коридора слышится приглушённый хлопок закрывающейся двери. Это заставляет Эйлера вздрогнуть и вернуться в реальность. Если кто-то заглянет, если кто-то зайдёт… Снова руки действуют раньше, чем он успевает осознать: хватает со стола свечу в подсвечнике, бросает под кровать, в пятно копоти. Сердце снова гулко отзывается в подвздошье, язык липнет к нёбу, когда шаги приближаются к двери.
Если это мать, если она решит поговорить с огнём, если решит узнать, что случилось…
Но это всего лишь отец. Он оглядывается, вскинув брови, потом хмурится, слушая прерывистые, запинающиеся объяснения Эйлера про случайно упавшую свечу, первую попытку потушить собственной рубашкой и славно погибшей шторе. В какой-то момент Эйлер чувствует, как воздух вокруг густеет, на всякий случай делает вдох поглубже, пока ещё можно, но ничего не происходит. Отец только сухо велит прибраться и спускаться на завтрак.
От сердца отлегает. Эйлер выдыхает, закрывает дверь.
И только тогда впервые осознанно задумывается: что это было??
Неужели… кто-то попытался сжечь его? Избавиться таким образом? Но… Да, это могло быть выгодно младшим ветвям Ингларионов, например, ведь если у отца не будет наследника, то весь дом перейдёт к детям его брата или сестры, но почему сейчас? Гораздо удобнее было бы сделать это до инициации, когда внимание всего света не было сосредоточено на нём. И… почему огонь? В насмешку над силой, что ему недоступна?
На завтраке Эйлер с непривычки теряется, нерешительно мнётся на пороге, прежде чем решается наконец занять своё место по правую руку отца, между ним и дядей Арно. Поданный завтрак хочется заглотить одним махом, вместе с тарелкой и приборами, но, конечно, это недопустимо. Приходится тянуть по кусочку, жевать медленно, крепко сжимая вилку.
Челюсти работают, по языку течёт долгожданный вкус еды, а мысли лихорадочно мечутся.
Даже если это попытка убийства (всё существо Эйлера противится этой мысли: пусть его отношения с семьёй оставляют желать лучшего, они не убийцы), то почему на нём не осталось ни следа? Ни единого ожога… Может быть такое, что воздух защитил его? Воздух плохо проводит тепло, и чисто теоретически, если представить, что образовалась защитная прослойка достаточной толщины… Иногда такое бывает, Эйлер слышал, если маг воздуха достаточно силён. Эта мысль вызывает только нервный смех. Это точно не про него.
Может быть, в стрессовой ситуации? Или дело в инициации. Должны же были освободиться скрытые резервы и всё такое.
Эйлер медленно жуёт, скользя взглядом по присутствующим за столом. Вот бы у кого-то спросить, но – у кого? Если это всё-таки покушение, то есть риск нарваться не на того человека. А учителя… не те люди, у кого хочется искать ответов.
— Телепорт настроен, госпожа Ингларион, — раздаётся негромкий голос горничной.
Мать царственно кивает и отсылает её небрежным жестом кисти.
— Вы слышали. Уверены, что не хотите задержаться у нас ещё на несколько дней?
Её голос безупречно вежливый и учтивый, но у Эйлера остаётся чёткое ощущение, что для неё самой идеальный ответ «нет» и никакой другой. Впрочем, часть родственников предпочитает не обратить на него внимания. Тётя Эрж с семьёй и так планировали остаться, а вот остальные, как и собирались, после завтрака раскланиваются.
Эйлер стоит вместе с родителями, так же улыбается, жмёт руки, целует кисти и таким же – он искренне надеется – натуральным голосом заверяет, что в любой момент рад видеть любого из них вновь. Отчасти это даже правда: маленькие двоюродные племянники действительно прелесть и чудо, а дядя Арно прекрасный противник для игры в фухтур и, несмотря на свой суровый вид, умеет по-настоящему улыбаться. Редко, правда.
— Что тебя беспокоит, ребёнок? — спрашивает тётя Альвет, сжав его руку в своей.