«Об огне и остальных: как развивать другие виды магии, если в ваших венах течёт дыхание дракона?»
Длинное название, покрытое облупившейся позолотой, привлекает взгляд. За неимением лучшего варианта, Эйлер тянет её с полки на себя. В тот момент, когда его пальцы касаются поверхности кожаной обложки, по руке проходит странное колющее чувство, а затем слышится негромкий щелчок. Целую секунду после не происходит совершенно ничего, а затем полка медленно выдвигается и отъезжает в сторону.
Эйлер остаётся перед узким тёмным проходом с тяжёлой книгой в руке.
***
Одиннадцать крутых, грубо вырезанных каменных ступеней плотно обступают такие же грубые каменные стены, по которым тянется цепочка крошечных синих огоньков – авторский почерк.
Эйлер колеблется только несколько мгновений, а затем откладывает книгу на ближайшую полку и шагает в темноту. В своё оправдание он может сказать только одно: кто бы вообще отказался на моём месте? С каждым шагом в глубину сердце колотилось всё быстрее и иступленней, каждый шорох за спиной кажется чьим-то дыханием.
Вот если поймают сейчас, то точно придушат.
В конце пути его встречает маленькая вытянутая комната с нависающим прямо над макушкой потолком. Камни дышат сыростью и холодом. Вернее, должны дышать. Эйлер видит поднимающийся от дыхания пар, но не чувствует никакого дискомфорта телом. Наверное, от волнения… Он оглядывается. Здесь почти ничего нет, только стеллаж в дальнем правом углу, на котором что-то вяло поблёскивает в свете синих огоньков матери. Эйлер подходит ближе, напрягая зрение в попытке разглядеть.
Его сердце делает кульбит за мгновение до того, как он узнаёт лежащие на стеллаже ряды одинаковых предметов.
Маленькие стеклянные колбочки идеальных овальных форм. Под слоем пыли тёплым светом мерцает перламутровая дымка.
Эйлер понятия не имеет, почему, но его глаза жжёт от слёз при одном взгляде на предмет из его самых кошмарных снов. Кажется, они снова притягивают к себе его руки.
Глава 3
Несколько неровных рядов одинаковых овальных капсул. Лежат в темноте и тишине, покрыты толстым слоем пыли, из-под которой пробивается слабый мерцающий свет.
Дыхание перехватывает. Именно их Эйлер видит в тех снах, после которых просыпается без капли сил, именно их чудовище с телом и лицом матери так остервенело требует разбить, что срывает голос. И они, получается, не плод его воображения?.. Эйлер тяжело сглатывает комок в горле, сжимает и разжимает пальцы опущенной вдоль тела руки. Пальцы подёргивает и колет, прикоснуться хочется нестерпимо. Но он не делает и шагу. Это желание может быть навеяно её чарами, а чары могут (должны!) задержать того, кто попытается добраться до её секретов. Эйлер хорошо знает свою мать: она бы захотела лично разобраться со взломщиком.
С другой стороны, как наследник их дома, теперь уже полноправный, не должен ли он знать обо всём, что этот дом хранит? Хотя бы в общих чертах? Не должен ли он знать хотя бы о том, что в родных стенах скрыты тайные ходы и помещения!
Или нет?..
Пальцы замирают над самой стеклянной поверхностью, не касаясь её – нельзя потревожить слой пыли, нельзя оставить следы. Может быть, ему только чудится, но кожа будто ощущает исходящее от предметов тепло.
Эйлер качается с пятки на носок. Мать наверняка знает лучше. Если скрывает, значит, в этом есть смысл. Значит, это не его дело, значит…
Он не успевает убедить себя, склонить к какой-то из сторон – из открытой двери наверху доносится звук. Воздух заботливо несёт звук к самым ушам, делает сильнее и чётче. Вернулся дядя, он раздражённо вздыхает, грузно топает по коридору. Наверное, собирается в кабинет к отцу. Эйлер встряхивает головой и бросается к лестнице. И всё же, перед тем как выйти из тайного лаза наружу, он не может сдержать долгого тоскливого взгляда через плечо. Эти светящиеся стеклянные штуки почему-то заставляют сердце сжиматься.
Дом снова пустынен и тих, и у Эйлера больше нет сил в нём оставаться. Он выходит на улицу, в сад, неосознанно скребёт ногтями предплечье левой руки и изо всех сил пытается избавиться от навязчивого желания вернуться в тот тайный ход.
Ветер усилился. Треплет деревья, метёт дорожки, запахи мешаются и кружат, тревожат полы одежды. Солнце ушло, на небе серые облака. Без разливающегося света сад почему-то тоже кажется неуютным. Эйлер бредёт до конца тропинки и замирает у ворот. Решётка кованая, старая – её заказывал и устанавливал ещё, кажется, первый Ингларион, а узор теперь украшает все официальные бумаги и письма, скреплённые фамильной печатью. Сквозь вензеля и головы скалящихся леопардов видно, как дорога, просачиваясь под воротами, течёт дальше, вниз – и до самого города. Из сада можно разглядеть высокие крыши и печной дым, поднимающийся над некоторыми из них. Эйлер смотрит, как тот тает в вышине. Ветер дует не в ту сторону, но воображение живо рисует себе этот запах и дымный привкус на кончике языка.