Может быть?..
Эйлер, конечно, бывал в городе. Несколько раз в год его брал с собой кто-то из родителей, когда нужно было предъявить живого наследника, но никогда он не покидал пределы поместья один. Эйдена забрал несчастный случай, поэтому Эйлера, далеко не такого талантливого, берегли изо всех сил. Но нельзя ведь прятаться за их спинами вечно. Он уже взрослый. Ему восемнадцать, инициация прошла вполне успешно. И пока есть возможность: единственный свободный день упустить будет преступлением.
Он так старательно убеждает себя в этом, так много раз повторяет аргументы, что удаётся заглушить голос здравого смысла, который безуспешно шепчущий, что за этим последует.
Дорога в город стелется под ногами, сама ложится под ногу. Ветер усилился, треплет волосы, раздувает полы плаща, однако гораздо теплее, чем Эйлер мог ожидать. Первое время он по привычке одёргивает себя, не смотрит по сторонам, только вперёд, и тщательно следит за выражением лица: оно должно быть ясным, строгим, не показывать ни единой эмоции, кроме осознания принадлежности к высокому роду. И не приведи духи – улыбаться. Но город… город выглядит не таким, каким Эйлер помнит, более живым, более ярким, более красочным. Он смотрит по сторонам, сначала украдкой, но потом вспоминает, что рядом нет никого, кто мог бы сжать плечо и одёрнуть.
Он осматривается. Видит дома – с высокими острыми крышами, выкрашенные в разные цвета. В основном тут голубой, синий, жёлтый и зелёный, но, наверное, где-то можно найти и красный с фиолетовым. Нигде не будет только чёрного. Чёрный – для дворца императора и для поместья Ингларионов. Улица широкая, вымощенная тёмно-жёлтым крупным камнем, тянется прямо и виднеется далеко, иногда разветвляясь на такие же прямые ровные улочки поменьше. По обе стороны то и дело висят вывески мастерских и лавок, большинство поскрипывают и покачиваются на сильном ветру. Эйлер впитывает в себя образы флакона с фиолетовым элексиром, сапога с отклеившейся на носке подошвой, большой куриной ножки с поднимающимися от неё бледными полосками пара…
Напротив харчевни Эйлер замирает, неосознанно кладёт руку на живот. Завтрак – это, безусловно, прекрасно, но он чувствовал такой голод, словно тот копился все предынициационные дни, и утолить его одним приёмом пищи оказалось невозможным. Пока он покачивается с пятки на носок, красноватая дверь под вывеской открывается, на крыльцо выглядывает женщина в сером переднике с коричневым глиняным кувшином в руке и размашистым движением выплёскивает его содержимое в канаву, тянущуюся вдоль стены. Из-за её спины тянется потрясающий тёплый аромат печёного мяса и пирога, ветер несёт его Эйлеру прямо в нос. Желудок сводит требовательной сосущей судорогой. Он сглатывает.
— Эй, — через улицу кричит ему женщина в переднике, для привлечения внимания машет над головой рукой. Эйлер хмурится, смутно осознавая, что обращаются к нему, — да-да, ты, малыш со стихией ветра! Заходи!
Совершенно сбитый с толку, Эйлер подчиняется. Ноги сами несут его к крыльцу, ведут по ступенькам мимо добродушно улыбающейся женщины.
Внутри заведения темно и людно, шумно от множества голосов, но как-то спокойно. Густо пахнет горячей едой, так, что приходится сглатывать голодную слюну. Через три шага от порога Эйлер неловко замирает, мнётся. Что он тут забыл, духов ради… Всё равно в карманах ни гроша, смотреть город же шёл, а не харчевни.
Ему на лопатку ложится тёплая небольшая ладонь, настойчиво подталкивает вперёд. Эйлер позволяет ей вести себя вплоть до стойки с широкой деревянной столешницей, потёртой от многочисленных касаний.
— Садись-садись, — женщина похлопывает его по плечу и кивает на один из трёх пустых стульев за столешницей, а сама заходит за стойку и присаживается куда-то вниз, гремит посудой, видимо, ставит на место кувшин.