«Вы с ним похожи, кстати».
Даже жаль, что только внешне.
Но всё-таки есть что-то более глубокое в той мимолётной встрече. То, как незнакомка его назвала – утёнком, – что-то колышет внутри, как будто это важно. Но сколько Эйлер над этим не думает, получает только привычный в последнее время тянущий дискомфорт в висках.
Он пытается выбросить всё лишнее из головы, когда возвращается домой. В холле встречают только горничные – большими глазами смотрят, как он сбрасывает плащ, выжидающе косятся на двери, будто не могут поверить в то, что он правда ушёл и вернулся один. Эйлер старается игнорировать, будничным тоном спрашивает, где найти домоправителя, поднимается к нему на третий этаж.
— Прошу прощения, фенн Эйлер, — учтиво спрашивает домоправитель, выслушав неровное объяснение, — куда я должен отправить деньги?
Эйлер повторяет всё, что запомнил о заведении. Красноватая дверь, вывеска с куриной ножкой, потрясающе-потрясающий запах, улыбающаяся хозяйка с живым румяным лицом… Нет, названия он не запомнил. Нет, улицы и номера дома тоже. Нет, имени хозяйки он не знает. Нет, сколько конкретно он должен тоже. Да, это очень важно. Да, он говорит совершенно серьёзно. Д… нет, родители об этом не знают.
Сухое строгое лицо напротив не меняется ни на черту, хотя даже Эйлер, не будучи менталистом, может почувствовать скрытое за чопорной маской недоумение.
Ну и пусть.
Отпущенные часы свободы стремительно утекают, скоро стрелки доползут до ужина. Оставшееся время он решает провести в библиотеке: поискать, вдруг где-то упоминаются эти странные штуки из потайной комнаты. Впрочем, весьма сомнительно.
Библиотека, конечно, ничуть не изменилась: те же ровные стеллажи красного дерева, те же тяжёлые портьеры на высоких окнах. Секции огня Эйлер старается избегать. Глупо, но путь выбирает по самой длинной дуге, только чтобы даже ненароком не коснуться взглядом той самой полки. Нужный стеллаж грузно нависает над головой, широко тянется в обе стороны, тесно заставленный книгами по артефакторике. Те штуки же должны быть артефактами, да? Эйлер тяжело вздыхает, понимая, что придётся тыкать пальцем в небо. Он осторожно, с опаской, вытягивает с полки первую приглянувшуюся книгу, однако, к счастью, ничего не происходит.
Происходит позже.
Не с книгой связано, конечно, но стоит Эйлеру сесть в любимое мягкое кресло, стоящее в дальнем углу библиотеки спинкой к окну, и зашелестеть первыми страницами, как дверь в библиотеку открывается и через мгновение захлопывается с оглушительным грохотом. Эйлер резко выпрямляется, откладывает книгу на стол. Величественное спокойствие и мудрая библиотечная тишина разрушены хлопком двери и звуком негромких размеренных шагов.
В первую секунду пальцы правой руки впиваются в предплечье левой, приходится прикладывать усилие, чтобы расслабить ладони и заставить их ровно лежать на коленях. Человека ещё не видно, книжные шкафы отделяют уголок у окна от входа, словно лабиринт, однако Эйлеру не нужны глаза, хватает слуха.
Тихое, на грани восприятия, поскрипывание паркета, лежащего ещё со времён деда. Шуршание мантии, ниспадающей с плеч и тянущейся следом по полу. Незаметное позвякивание трущихся друг о друга и о кожу звеньев золотой цепи. Покачивание голубого камня, сочащегося родственной магией.
Шаг. Ещё шаг. Снова.
Эйлер понимает, что забыл дышать. Он делает поспешный глубокий вдох, затем ещё один. Это сейчас важно. Сквозняк касается ушей, лижет мочки, шепчет. И всё равно, когда отец появляется из-за угла, Эйлер едва не вздрагивает, хотя тот на него даже не смотрит. Останавливается у противоположного конца стеллажа, ведёт взглядом по полкам, выбирая книгу.
— Где ты был?
Эйлер быстро поднимается на ноги, глубоко кивает в приветствии:
— Добрый вечер, отец. Я… — Лгать нельзя. Нельзя, даже если от желания сделать это язык сводит судорогой. — Я был в городе. Гулял.
— Гулял. С кем? — спрашивает скучающим тоном и берёт книгу с полки, но не спешит открывать. Вместо этого задумчиво взвешивает на открытой ладони.
Эйлер сглатывает.
— Один.
Он видит только половину лица. Видит, как бровь поднимается, собирая высокий лоб скептическими складками, как борода шевелится изломом губ. Успевает сделать глубокий вдох.
Свободный лёгкий воздух вокруг густеет. Тяжелеет, лепит тело, как передержанный на огне сироп. Он ложится на лицо, как плотная маска. Дышать получается только короткими быстрыми вдохами: глубже, чем на половину груди, воздух просто не идёт.