Отец наконец открывает книгу, касаясь пальцем страницы, смотрит оглавление.
Эйлер сначала старается не шуметь. Собирает одежду в горсти, сжимает, трёт между пальцами, пытаясь отвлечься, думать о чём угодно другом. Это нужно просто перетерпеть. Просто потерпеть. Немного, совсем чуть-чуть… Но паника, как всегда, тянет всё на себя. Сердце колотится, гонит кровь. Вдохи становятся всё более шумными.
— Отец…
— Не помню, чтобы давал разрешение, — бормочет отец негромко и хмурится, вчитываясь в текст.
Это никогда не длится долго.
Эйлер цепляется за эту мысль, заставляет себя расслабиться, прекратить так отчаянно проталкивать в лёгкие то, что отказывается туда заходить. Посреди грудины тупая пульсирующая пробка, которую никак не пробить.
— Я… я подумал, что… — Он прерывается, прикрывая на полсекунды глаза, с усилием ворочает языком: — …что те-теперь могу. После иниц… инициа… инициации.
Маска на лице становится плотнее. В груди бьёт сильнее, испуганное сердце колотится, словно его трепыхания хватит, чтобы разбить барьер. В глазах мерцает: картинка то мутнеет, то возвращает чёткость.
Теперь Эйлер дышит громко, надсадно, с борьбой за каждую секунду ясности. Только чуть-чуть. Скоро кончится… Отец неторопливо листает книгу, скользя по буквам, шуршит страницами, а в какой-то момент, видимо, наткнувшись на особенно интересный фрагмент, замирает и вчитывается глубже.
Когда картинка перед глазами темнеет, Эйлер не выдерживает:
— Отец… пожалуйста…
Отец наконец смотрит на него. От тёмных глаз под сведёнными бровями разит презрением и льдом. Давление усиливается. Теперь размера вдоха не хватит даже на слово. Эйлер хрипит от испуга и паники, сердце колотится на уровне ключиц, на ресницах выступают слёзы.
— Я даже не стараюсь, — холодно отзывается отец и с хлёстким звуком захлопывает том. — Сбрось. Ну же!
Стоять прямо трудно. Наощупь, вслепую шаря руками, Эйлер находит стол, опирается, сворачивая что-то со звоном и грохотом, с трудом удерживает вертикальное положение. Сбросить. Да, он же может, он же должен, он же воздух, он же… Он сжимает кулак, скребёт ногтями по коже сквозь ткань, ищет свой глубокий резерв. Воздух рядом. Вот он, здесь, со всех сторон, кубометры воздуха, от пола на три метра к потолку и от стены до стены…
…день едва клонится к вечеру, тени шкафов удлиняются, начинают теснить свет, девушка с тёмными длинными косами несёт латунный подсвечник в руке, рыжий огонёк дрожит от движения, его защищают мозолистой тонкой ладонью, делится пламенем, зажигает другие, фитили хлопковые, вощёные, вкусные, воск мягкий, катится крупными каплями, пахнет немного мёдом, сладкий, вкусный, рядом книги, сухие страницы, далеко, дайте дайте…
Воздух не слушает. Скользит по полу, раздувает одежду, качает кисти портьер, но не помогает ни на гран. По вискам течёт пот, волосы липнут, горло сипит и булькает, сжимается удавкой. Ноги не держат. Эйлер падает, почти ничего не видя, бьётся лбом в короткий ковровый ворс.
Когда пространство вокруг рассеивается вновь, из глаз Эйлера брызжут слёзы. Он дышит глубоко и нервно, до боли, до самого дна наполняя лёгкие, раздувая рёбра. Кашляет и вдыхает снова, обнимает себя обеими руками.
Отец возвышается совсем рядом, смотрит сверху вниз.
— Что и требовалось доказать, — бросает он недовольно. Сквозь шум дыхания слова едва слышны. — Считаешь себя взрослым? Надеюсь, сейчас ты откроешь глаза. Совершенно бесполезен. Эйден никогда не вёл себя настолько безрассудно.
Эйлер хочет возразить, так хочет доказать обратное, но еле держится в сознании. Лёгкие словно режет, на языке железистый вкус крови.
— И да: Эрест рассказал мне, куда ты сегодня «гулял». Решил опозорить наш дом? Чтобы все в округе решили, что мы не способны накормить наследника?
Эйлер протестующе мычит:
— …я не…
— Эйлер? — Звонкий голос Миры разбивает пространство. Сквозь трещины в помертвевшую было библиотеку снова течёт живая, настоящая жизнь. Слышно несколько неуверенных шагов. — Ты тут?
Эйлер чувствует наброшенный на их угол полог тишины, скрывающий от чутких детских ушей то, что им не предназначено.
— Считай, что уже поужинал. Не хочу видеть тебя до завтрака, — говорит отец напоследок, поджав губы, и отворачивается. Он выходит за пределы полога, и сквозь расстояние до Эйлера доносится его уже намного более тёплый тон: — Эйлеру немного нездоровится, милая, он у себя в комнате. Идём, расскажешь мне, о чём ты хотела с ним поговорить…