иряются, он старается сглотнуть потише, но не получается. Он хватает ту, что с маслом, и разламывает пополам, одну половинку всовывает в ладошку Эйлера, а от второй откусывает с выражением блаженства. Все говорят, что у Эйдена инициация через неделю, и поэтому на завтраках и ужинах он только пьёт воду. Эйлеру велели закрыть рот и не вмешиваться, когда он предложил отдать брату свою порцию, если еды для него не хватило. — Святые духи, спасибо! — тянет Эйден со стоном. — Как ты достал? — Айла дала, — отвечает Эйлер, откусывая крошечный кусочек от своей половинки. — Я хотел взять больше, но она сказала, что больше заметят. Они доедают в тишине. Эйлер пытается отдать Эйдену всё целиком, но тот только отмахивается и разламывает пополам вторую булку тоже. Жар вокруг них постепенно спадает, разогретый воздух выходит через окна под крышей. Закончив жевать, Эйден какое-то время просто сидит, откинувшись на отставленные назад руки и запрокинув голову к потолку, не открывает глаз, только глубоко дышит грудью. — Пойдём? — спрашивает Эйлер в какой-то момент. Эйден садится ровнее, неохотно качает головой: — Не могу. Я не закончил. А ты иди, а то ещё запечёшься. А я не очень люблю младших братьев под корочкой, знаешь ли. Эйлеру хочется уговаривать его остановиться. Перестать выжимать из себя последнее, выдохнуть, хотя бы немного поспать, но он знает, что это бесполезно. Родители хотят, чтобы Эйден был идеальным. Он будет стремиться к этому, пока не упадёт. Эйден выпрямляет спину, медленно выдыхает, ставит предплечья параллельно полу, ладони вверх. Эйлер ползёт чуть назад, чтобы спрятаться от будущего огня, но брат внезапно его останавливает. — Не бойся его. Он тебя не тронет. И вместе с его словами в воздухе от обеих ладоней поднимается пламя, а затем складывается в дивный огромный цветок. Эйлер не знает названия, он никогда такой не видел: со множеством длинных узких лепестков, устремлённых немного вверх, тёмной махровой серединкой. Лепестки медленно идут по кругу, а короткие язычки сердцевины то и дело отделяются и гаснут в воздухе, а их место тут же занимают другие. Брат не солгал – по всем законам жар огня должен был дотянуться и укусить Эйлера за руку, однако он этого не делает. Не кусает, не обжигает, только гладит сквозь одежду, едва слышно шепчет что-то воздуху. Внезапно цветок развеивается. Эйден хватается за лицо, прячет нижнюю половину. Сквозь его длинные бледные пальцы на колени капает кровь. Яркая, красная, как его пламень. — Ничего, — давит он, когда Эйлер взволнованно кладёт ладонь ему на бедро. — Ничего, сейчас остановится. Старк говорит, когда видишь кровь, значит, остановиться нужно было ещё час назад. Эйден, конечно, не остановится. — Как ты это делаешь? — спрашивает Эйлер. — Просто представляю то, что хочу, и прошу огонь сделать это, — объясняет Эйден. Его голос звучит немного сдавленным из-за рук, которыми он всё ещё держит нос. Кровь, размазанная по лицу, не спешит остановиться. — Огонь очень пластичен. Он любопытен и сам стремится осваивать новые формы. — А воздух сплетник. Воздух не любопытный. Воздух сплетник. Сколько раз Эйлер уговаривал его сделать хоть что-нибудь, хоть самый маленький смерчик, поместившийся бы на ладони, но чаще всего ветер только несёт ему в уши случайные звуки. Пока брат, едва слышно шипя, пытается заставить нос исцелиться, хотя это не получается из-за истощённого резерва, Эйлер смотрит на свои пальцы. Если бы он владел огнём… Он застывает, когда на кончиках пальцев вспыхивают крошечные искорки. А потом они, повинуясь его страстному желанию, сливаются воедино, в изгибающийся, трепещущий язычок. Эйлер резко втягивает воздух и не глядя, боясь оторвать взгляд от чуда, дёргает Эйдена за одежду. — Смотри! — выдыхает он, слегка шевелит пальцами и благоговейно следит за тем, как огонь шевелится в ответ. Эйден перехватывает его ладонь, сжимает, заставляя огонь исчезнуть. От его пальцев на коже остаются ржавые следы. Эйлер удивлённо оборачивается. Окровавленное лицо Эйдена искажено в чистом, искреннем страхе, он мелко и часто качает головой. — Нет-нет-нет… — Если у меня тоже огонь, то… …то от тебя, может быть, отстанут?.. Перестанут держать за горло так крепко, позволят отдохнуть, снимут часть тяжёлой ноши… — Никому не рассказывай, — говорит Эйден севшим голосом. Он едва произносит слова. — Никогда. — Но мать… — Особенно матери! Поклянись мне, Эйли, что никому не расскажешь, — требует он настойчиво, и красный огонь загорается за его спиной, расходится от стены до стены, закрывая двери, стоит на страже. От этого снова идёт кровь. Много. Так много, что бледное лицо брата становится белым, словно мел, а затем серым, прямо на глазах. Эйлер сглатывает, медленно и неумолимо наполняясь ужасом. Он смотрит во все глаза, забывая моргать, в воздухе вокруг разливается тяжёлый запах металла. — Я клянусь, — шепчет он онемевшими губами, щёки мокнут. Его тянут вперёд и закутывают теплом. От запаха рубашки Эйдена – дым, пот и кровь одновременно – кружится голова. Эйлер жмётся ближе. В его объятиях всегда тепло, надёжно и спокойно, и он ищет это сейчас. — Прости меня, — слышится сверху, Эйден кладёт подбородок на макушку младшего брата, — я обязательно всё тебе объясню, позже, я обещаю. Я обещаю… …темнота резко прерывается, разрывается ослепительным утренним светом и щелчком открытого замка. Эйлер вздрагивает и садится, голова раскалывается по полам, а глаза сухие и раздражённые, словно вся ночь прошла без сна и мимо. Щурясь и пытаясь сфокусироваться, он видит на пороге Эреста. Домоправитель не заходит внутрь, не переступает линию между коридором и комнатой, лицо привычное сухое, невыразительное. — Фенн Эйлер, вас ждут на завтрак через половину часа, — важно говорит он и уходит, притворив дверь. Эйлер не слушал. Сердце колотится так, что больно. Он горбится, упираясь лбом в колени, давит ладонью на грудь, пытаясь унять пульс. В голове отдаются смутные голоса из сна, перед закрытыми веками медленно кружится красный огненный цветок. Медленный вдох и такой же медленный, затяжной выдох. В груди постепенно успокаивается. Похоже на тот вечный кошмар с подвалом и стеклянными капсулами, которые никак не разбить. Это надо было такому привидеться… Никогда прежде Эйден не снился ему. Да и… можно ли быть уверенным, что это был именно Эйден? Эйлер не помнит его лица. Не может помнить. В доме на видном месте не осталось ни одного изображения, и всё же человек во сне явился во всех подробностях. Игра воображения? Эйлер продолжает дышать ещё какое-то время, пока остатки сна окончательно не выветриваются. Он раздражённо трёт зудящие глаза, когда до него наконец доходит, что именно говорил Эрест. Его ждут внизу. Торопясь как можно скорее застегнуть миллион пуговиц, Эйлер чувствует боль и замечает успевший налиться синим синяк на запястье. Отголосок вчерашнего падения. Он натягивает на это место узкий рукав и спешит выйти. Дверь поддаётся. По счастливому случаю, на завтрак он не опаздывает, хотя все уже собрались за столом. Эйлер тихо здоровается и подходит к своему стулу, по правую руку от отца. На их стороне больше никого. Напротив отца сидит мать, рядом с ней тётя Эрж, её муж, а дальше Мицель, Мал и Мира. Она радостно улыбается и приветственно взмахивает ладонью. От этого настроение становится немного лучше. Немного, потому что всё ещё существуют два тяжёлых взгляда, которые направлены не на него, однако ждут его извинений и признания ошибок. Эйлер дёргает стул, пытаясь выдвинуть его. Стул не двигается. — Полагаю, тебе есть, что нам сказать? — незаинтересованным тоном спрашивает мать, расправляя салфетку на коленях. О, да. Слова об огне, сне и панике, которые они вызывают, колют язык. Но не их сейчас хотят услышать. — Я прошу прощения, мэм, за своё вчерашнее поведение. — Каким-то чудом голос не дрожит и звучит ровно. — Я не должен был вести себя так необдуманно и бросать тень на репутацию семьи. Этого больше не повторится. Долгая пауза. Эйлеру уже начинает казаться, что извинения не приняты и сейчас снова придётся подняться к себе, но стул наконец движется и с тихим звуком отъезжает от стола. Эйлер быстро садится и сминает в пальцах хрустящую от крахмала салфетку. Наверное, это хороший момент, чтобы признаться. По крайней мере, здесь, когда за столом собрались все, никто не начнёт его душить. Не при Мире точно: тётя Эрж любит дочь до безумия, и, испугай её отец подобным образом, она бы наверняка удушила его самого каким-нибудь шипастым побегом. Но в этот момент появляются слуги, подают завтрак, и Эйлер глотает слова вместе со слюной. Взрослые заводят свои разговоры. Эйлер по привычке не слушает, слишком занятый своим тостом с джемом, яйцами и фасолью. Он нечаянно цепляется взглядом за то, как за противоположной стороной стола Мира слабо потянула Мала за рукав. Мал послушно наклоняет к ней левое ухо отработанным, почти незаметным движением. Она шепчет что-то, он добродушно хмыкает, кивает. Эйлер смотрит, как Мал вырезает из своей глазуньи ослепительно жёлтый желток и взмахом пальца отправляет сестре в тарелку. Она ликует и, проткнув желток вилкой, размазывает его по белку. Отчего-то от этой картине в горле собирается ком. — …следующий этап очевиден – дворец. Наследнику Ингларионов должно там появиться. — Тон матери, как всегда, твёрд и ровен. Эйлер прекращает жевать, когда осознаёт, что речь идёт