зах. Эйлер сглатывает, медленно и неумолимо наполняясь ужасом. Он смотрит во все глаза, забывая моргать, в воздухе вокруг разливается тяжёлый запах металла. — Я клянусь, — шепчет он онемевшими губами, щёки мокнут. Его тянут вперёд и закутывают теплом. От запаха рубашки Эйдена – дым, пот и кровь одновременно – кружится голова. Эйлер жмётся ближе. В его объятиях всегда тепло, надёжно и спокойно, и он ищет это сейчас. — Прости меня, — слышится сверху, Эйден кладёт подбородок на макушку младшего брата, — я обязательно всё тебе объясню, позже, я обещаю. Я обещаю… …темнота резко прерывается, разрывается ослепительным утренним светом и щелчком открытого замка. Эйлер вздрагивает и садится, голова раскалывается по полам, а глаза сухие и раздражённые, словно вся ночь прошла без сна и мимо. Щурясь и пытаясь сфокусироваться, он видит на пороге Эреста. Домоправитель не заходит внутрь, не переступает линию между коридором и комнатой, лицо привычное сухое, невыразительное. — Фенн Эйлер, вас ждут на завтрак через половину часа, — важно говорит он и уходит, притворив дверь. Эйлер не слушал. Сердце колотится так, что больно. Он горбится, упираясь лбом в колени, давит ладонью на грудь, пытаясь унять пульс. В голове отдаются смутные голоса из сна, перед закрытыми веками медленно кружится красный огненный цветок. Медленный вдох и такой же медленный, затяжной выдох. В груди постепенно успокаивается. Похоже на тот вечный кошмар с подвалом и стеклянными капсулами, которые никак не разбить. Это надо было такому привидеться… Никогда прежде Эйден не снился ему. Да и… можно ли быть уверенным, что это был именно Эйден? Эйлер не помнит его лица. Не может помнить. В доме на видном месте не осталось ни одного изображения, и всё же человек во сне явился во всех подробностях. Игра воображения? Эйлер продолжает дышать ещё какое-то время, пока остатки сна окончательно не выветриваются. Он раздражённо трёт зудящие глаза, когда до него наконец доходит, что именно говорил Эрест. Его ждут внизу. Торопясь как можно скорее застегнуть миллион пуговиц, Эйлер чувствует боль и замечает успевший налиться синим синяк на запястье. Отголосок вчерашнего падения. Он натягивает на это место узкий рукав и спешит выйти. Дверь поддаётся. По счастливому случаю, на завтрак он не опаздывает, хотя все уже собрались за столом. Эйлер тихо здоровается и подходит к своему стулу, по правую руку от отца. На их стороне больше никого. Напротив отца сидит мать, рядом с ней тётя Эрж, её муж, а дальше Мицель, Мал и Мира. Она радостно улыбается и приветственно взмахивает ладонью. От этого настроение становится немного лучше. Немного, потому что всё ещё существуют два тяжёлых взгляда, которые направлены не на него, однако ждут его извинений и признания ошибок. Эйлер дёргает стул, пытаясь выдвинуть его. Стул не двигается. — Полагаю, тебе есть, что нам сказать? — незаинтересованным тоном спрашивает мать, расправляя салфетку на коленях. О, да. Слова об огне, сне и панике, которые они вызывают, колют язык. Но не их сейчас хотят услышать. — Я прошу прощения, мэм, за своё вчерашнее поведение. — Каким-то чудом голос не дрожит и звучит ровно. — Я не должен был вести себя так необдуманно и бросать тень на репутацию семьи. Этого больше не повторится. Долгая пауза. Эйлеру уже начинает казаться, что извинения не приняты и сейчас снова придётся подняться к себе, но стул наконец движется и с тихим звуком отъезжает от стола. Эйлер быстро садится и сминает в пальцах хрустящую от крахмала салфетку. Наверное, это хороший момент, чтобы признаться. По крайней мере, здесь, когда за столом собрались все, никто не начнёт его душить. Не при Мире точно: тётя Эрж любит дочь до безумия, и, испугай её отец подобным образом, она бы наверняка удушила его самого каким-нибудь шипастым побегом. Но в этот момент появляются слуги, подают завтрак, и Эйлер глотает слова вместе со слюной. Взрослые заводят свои разговоры. Эйлер по привычке не слушает, слишком занятый своим тостом с джемом, яйцами и фасолью. Он нечаянно цепляется взглядом за то, как за противоположной стороной стола Мира слабо потянула Мала за рукав. Мал послушно наклоняет к ней левое ухо отработанным, почти незаметным движением. Она шепчет что-то, он добродушно хмыкает, кивает. Эйлер смотрит, как Мал вырезает из своей глазуньи ослепительно жёлтый желток и взмахом пальца отправляет сестре в тарелку. Она ликует и, проткнув желток вилкой, размазывает его по белку. Отчего-то от этой картине в горле собирается ком. — …следующий этап очевиден – дворец. Наследнику Ингларионов должно там появиться. — Тон матери, как всегда, твёрд и ровен. Эйлер прекращает жевать, когда осознаёт, что речь идёт о нём. — Повезло, что император уже расположен к нему, но нельзя полагаться только на это. — Р… расположен?.. — спрашивает Эйлер растерянно. — Что это значит? — Тебя сейчас не касается, — бросает мать, не глядя. — Но ведь ты говоришь про меня. Резкий щелчок откуда-то справа. Тихий, почти неслышный на самом деле, но любопытный воздух, уловив незнакомый интересный звук, сразу тащит его у уху. Мицель знает, как это работает, знает, как привлечь внимание незаметно для остальных. Эйлер переводит взгляд с матери. Выражение лица кузена крайне красноречиво спрашивает, не сошёл ли он с ума, а потом губы беззвучно выговаривают одно слово: «Позже». Эйлер невольно хмурится. Подождать он сможет. Взрослые тем временем продолжают. — И ты уже подала запрос? — спрашивает дядя. — Разумеется. Его одобрили в тот же день, сегодня утром пришло официальное приглашение. Через день будут готовы покои, тогда Эйлер и отправится. Он отправляется в императорский дворец. Никто раньше ни словом не упоминал об этом. Эйлер знал только, что все ждут его инициацию, а что случится дальше, его, видимо, не касается. Он сжимает вилку в пальцах, чтобы, не приведи духи, не возмутиться и не возразить. То, что нужно знать, мать сама скажет. В конце концов, она лучше знает, что ему делать. Он в это верит. Должен верить. Но, вообще-то, мысль о том, чтобы отправиться в столицу и остановиться во дворце, кроме удивления, вызывает облегчение. Оказаться так далеко от дома, вдали от синего строгого света, внимательных глаз, ожидающих малейшей ошибки? Эйлеру бесконечно стыдно за эти мысли, но он уже готов собирать чемодан. Разве что… будет жаль уехать, не раскрыв загадку тайника в библиотеке. Но за день этого сделать наверняка не получится. Он с силой щипает себя за бедро под столом и бесшумно втягивает воздух сквозь зубы. Больно, но так правильно. Родители правы, из него плохой наследник. Думать только о себе недопустимо. — Надолго я отправляюсь? — спрашивает он, делая голос как можно более незаинтересованным. — Посмотрим, — коротко отвечает мать. Большего он добиться не может. Молча жуёт. Когда завтрак заканчивается и члены семьи покидают столовую, Эйлер ускоряет шаг, чтобы сравняться с матерью. Кожа сжатых кулаков нагревается, не позволяет забыть. Нужно сказать. Нельзя хранить такую тайну, все ждут новую искру, всем нужен огонь. И мать знает, что с ним делать. Мать останавливается, смотрит на него, изогнув светлую бровь. — Ну? — Мэм, я хотел сказать, что… «Поклянись, мне, Эйли, что никому не расскажешь». Далёкий, забытый голос старшего брата, такой живой и наполненный эмоциями. Взволнованный, испуганный, почти умоляющий. Эйлер не знает, почему эти воспоминания проявились только сейчас. Он не знает, почему Эйдену было так важно, чтобы он молчал. Но огонь внутри него дрожит и трепещет, сжимается. Мать нетерпеливо поджимает губы, смотрит прямым взглядом, её глаза того же цвета, что её пламя. — …ещё раз сказать, что мне жаль, что я расстроил вас своим поведением, — говорит Эйлер. Щёки горят. — Я приложу все силы, чтобы достойно представить семью при дворе императора. Синий взгляд немного смягчается. Она кладёт руку на его плечо, важно кивает: — Я рада, что ты понимаешь. В столице будут ждать лучшие учителя, у тебя будет возможность проявить себя. *** Его воздух выходит сегодня горячим, почти раскалённым. Учитель обмахивается руками, сетует на заглядывающее в окна солнце и спрашивает, что могло расстроить госпожу Ингларион. Эйлер неловко разводит руками, виновато улыбается. Никто не замечает ничего подозрительного. Эйлер до смерти боится, что после его прикосновения что-нибудь вспыхнет. Он чувствует в себе пламя, давит его изо всех сил, отчаянно пытается держать под контролем. От напряжения на лбу выступает пот, руки с натянутыми до самых пальцев рукавами трясутся. Даже стакан с водой – и тот больно бьёт по зубам. Вода противно тёплая. Учитель собирался провести очередную лекцию, но Эйлер возьмётся за перо и бумагу только под страхом смерти. Он настаивает на практике, но и там может выскрести из себя только тончайшую воздушную струйку раскалённого воздуха. Учитель вскидывает брови и нехотя списывает это на упавшую Эйлеру на голову новость о поездке в столицу и императорском дворце. Тренер тоже, но тот реагирует по-своему. Наседает жёстче, требует больше, а Эйлер боится отвечать. Если выпустить это наружу… Эйлер отдёргивает руку, делает шаг назад и отчаянно трясёт головой. Тренер опускает руки и разочарованно выдыхает, жёсткие уголки его губ опущены. — Никуда не годится. У Эйлера горят щёки и руки, он опускает голову – боится, что пляшущие языки пламени будет видно через зрачки. Он не знает, как это раб