о нём. — Повезло, что император уже расположен к нему, но нельзя полагаться только на это. — Р… расположен?.. — спрашивает Эйлер растерянно. — Что это значит? — Тебя сейчас не касается, — бросает мать, не глядя. — Но ведь ты говоришь про меня. Резкий щелчок откуда-то справа. Тихий, почти неслышный на самом деле, но любопытный воздух, уловив незнакомый интересный звук, сразу тащит его у уху. Мицель знает, как это работает, знает, как привлечь внимание незаметно для остальных. Эйлер переводит взгляд с матери. Выражение лица кузена крайне красноречиво спрашивает, не сошёл ли он с ума, а потом губы беззвучно выговаривают одно слово: «Позже». Эйлер невольно хмурится. Подождать он сможет. Взрослые тем временем продолжают. — И ты уже подала запрос? — спрашивает дядя. — Разумеется. Его одобрили в тот же день, сегодня утром пришло официальное приглашение. Через день будут готовы покои, тогда Эйлер и отправится. Он отправляется в императорский дворец. Никто раньше ни словом не упоминал об этом. Эйлер знал только, что все ждут его инициацию, а что случится дальше, его, видимо, не касается. Он сжимает вилку в пальцах, чтобы, не приведи духи, не возмутиться и не возразить. То, что нужно знать, мать сама скажет. В конце концов, она лучше знает, что ему делать. Он в это верит. Должен верить. Но, вообще-то, мысль о том, чтобы отправиться в столицу и остановиться во дворце, кроме удивления, вызывает облегчение. Оказаться так далеко от дома, вдали от синего строгого света, внимательных глаз, ожидающих малейшей ошибки? Эйлеру бесконечно стыдно за эти мысли, но он уже готов собирать чемодан. Разве что… будет жаль уехать, не раскрыв загадку тайника в библиотеке. Но за день этого сделать наверняка не получится. Он с силой щипает себя за бедро под столом и бесшумно втягивает воздух сквозь зубы. Больно, но так правильно. Родители правы, из него плохой наследник. Думать только о себе недопустимо. — Надолго я отправляюсь? — спрашивает он, делая голос как можно более незаинтересованным. — Посмотрим, — коротко отвечает мать. Большего он добиться не может. Молча жуёт. Когда завтрак заканчивается и члены семьи покидают столовую, Эйлер ускоряет шаг, чтобы сравняться с матерью. Кожа сжатых кулаков нагревается, не позволяет забыть. Нужно сказать. Нельзя хранить такую тайну, все ждут новую искру, всем нужен огонь. И мать знает, что с ним делать. Мать останавливается, смотрит на него, изогнув светлую бровь. — Ну? — Мэм, я хотел сказать, что… «Поклянись, мне, Эйли, что никому не расскажешь». Далёкий, забытый голос старшего брата, такой живой и наполненный эмоциями. Взволнованный, испуганный, почти умоляющий. Эйлер не знает, почему эти воспоминания проявились только сейчас. Он не знает, почему Эйдену было так важно, чтобы он молчал. Но огонь внутри него дрожит и трепещет, сжимается. Мать нетерпеливо поджимает губы, смотрит прямым взглядом, её глаза того же цвета, что её пламя. — …ещё раз сказать, что мне жаль, что я расстроил вас своим поведением, — говорит Эйлер. Щёки горят. — Я приложу все силы, чтобы достойно представить семью при дворе императора. Синий взгляд немного смягчается. Она кладёт руку на его плечо, важно кивает: — Я рада, что ты понимаешь. В столице будут ждать лучшие учителя, у тебя будет возможность проявить себя. *** Его воздух выходит сегодня горячим, почти раскалённым. Учитель обмахивается руками, сетует на заглядывающее в окна солнце и спрашивает, что могло расстроить госпожу Ингларион. Эйлер неловко разводит руками, виновато улыбается. Никто не замечает ничего подозрительного. Эйлер до смерти боится, что после его прикосновения что-нибудь вспыхнет. Он чувствует в себе пламя, давит его изо всех сил, отчаянно пытается держать под контролем. От напряжения на лбу выступает пот, руки с натянутыми до самых пальцев рукавами трясутся. Даже стакан с водой – и тот больно бьёт по зубам. Вода противно тёплая. Учитель собирался провести очередную лекцию, но Эйлер возьмётся за перо и бумагу только под страхом смерти. Он настаивает на практике, но и там может выскрести из себя только тончайшую воздушную струйку раскалённого воздуха. Учитель вскидывает брови и нехотя списывает это на упавшую Эйлеру на голову новость о поездке в столицу и императорском дворце. Тренер тоже, но тот реагирует по-своему. Наседает жёстче, требует больше, а Эйлер боится отвечать. Если выпустить это наружу… Эйлер отдёргивает руку, делает шаг назад и отчаянно трясёт головой. Тренер опускает руки и разочарованно выдыхает, жёсткие уголки его губ опущены. — Никуда не годится. У Эйлера горят щёки и руки, он опускает голову – боится, что пляшущие языки пламени будет видно через зрачки. Он не знает, как это работает. Ветер всегда был рядом. Трепал волосы, шептал в уши, колыхал занавески. Если огонь такой же… но пока получается, пока только свечи радостно трепещут, стоит ему войти в комнату. Только бы мать этого не увидела, только бы не узнала… После занятий Эйлер спешит в библиотеку. По официальной версии ему нужно усердно заниматься, чтобы не разочаровать императорских учёных своей пустой головой и не подорвать величие дома, а на самом деле он хочет ещё раз взглянуть на тайный ход. Может быть, даже повезёт проникнуть внутрь, или вдруг огонь расскажет что-то полезное. Он не собирается ничего трогать руками, только посмотреть. Но в библиотеке не пусто. В секции земли Мал важным голосом объясняет Мире, почему важно учить великих магов воздуха. — Но это скучно! — тянет она, оттопырив губу. — Я хочу тренироваться! Хочу землю, как у мамы и Мица! — Ты не можешь на это повлиять, — тоном человека, который насильно сохраняет спокойствие, говорит Мал. — Радуйся своему воздуху. — Хочу землю! — Может, у тебя появится вторая стихия, и она будет землёй, — примирительно произносит Эйлер, останавливаясь в проходе между стеллажей. Она поворачивается к нему и радостно вспыхивает, улыбается местами беззубой улыбкой. — Эйлер! — У тебя нет второй стихии, — замечает Мал. Эйлер сглатывает. — Зато у дедушки Эймерса была. Он сочетал целительство и землю. И мать Мейс, госпожа Амрот, она менталист, но также владеет воздухом. Мира сияет ещё ярче. Её не смущает, что сочетание стихий встречается редко, что в доме Сонтер, из которого родом сёстры Эйрасса, Эрж и Эммен, что в доме Энгрин, наследовать который предстоит Мицелю, такое встречалось так редко, что для перечисления хватило бы одной руки. Мира с детства видела великолепные цветы своей матери, и страстно мечтает владеть такой же силой. Эйлер верит, что так всё и будет. Мал сидит перед тяжёлым фолиантом, разложенном на столе. Желтоватые хрупкие страницы во многих местах переложены красными шёлковыми лентами, рукописный текст в два столбца тянется красивым, каллиграфическим почерком. Реликвия Ингларионов, написанная дедом отца, хранящая подробную историю каждого из великих магов воздуха, известных к тому времени. К прочтению – обязательна. К изучению – обязательна. К запоминанию – обязательна. Резкие внезапные пробуждения в ночной темноте, рублёные оборванные цитаты… Эйлер до сих пор может воспроизвести их с любого места. Мира продолжает болтать, представляя во всех красках, какой сад в будущем разобьёт. Мал закатывает глаза, но поправляет её мантию, сбившуюся на плече, с привычной осторожной нежностью. Мира тянется к его руке, трётся щекой, как котёнок, смеётся. Эйлер улыбается, глядя на них. Огонь успокаивается, утихает, позволяет глубоко вдохнуть. Он старается концентрироваться на воздухе, слушать его шёпот, видеть потоки. Не те обжигающие резкие точки, рябящие на внутренних глазах, нет, а привычные прохладные нити, тонкие потоки, нисходящие и восходящие по своему разумению. Один из таких потоков несёт негромкие быстрые шаги, почти неслышный обычному уху скрип проворачиваемой ручки. — Ты обещал разговор, — говорит Эйлер, не поворачиваясь. — Помню. — Воздух говорит, что Мицель кивнул. — Мал, Мира, вам нужно прогуляться. — Я читаю! — возмущается Мал и хватается за книгу. Мицель обходит Эйлера, широко расставляет руки на столе, наклоняется к Малу. Он не говорит ни слова, ни единого, только смотрит, чуть исподлобья, внимательно так. Эйлер наблюдает. Мал смотрит в ответ, с вызывающе насупленными бровями, но его хватает всего секунд на двадцать. Затем он отводит взгляд, рычит и закрывает книгу. Мицель с видом превосходства потягивается. — Идём, — бурчит Мал, беря Миру за руку. — Поиграем во дворе. Мира не спорит – во дворе цветы и простор. Она соскальзывает со стула, вскользь прижимается одним боком к Мицелю, другим – к Эйлеру, и вприпрыжку следует за Малом. Край её золотистой мантии мелькает в коридоре, дверь закрывается. Эйлер слышит, как они уходят по коридору, как спускаются по лестнице. Шаги Миры лёгкие и пружинистые, а Мал старается подражать отцу и старшему брату, но всё равно срывается на прыжки через ступеньку. — Он будет аккуратен с хрониками, — вдруг говорит Мицель. — Мне на них плевать, — отзывается Эйлер. В крайнем случае – перепишет по памяти. Мицель садится на стол и смотрит с вызовом, вздёрнув подбородок: — Ну? Что ты хотел узнать? — Про императора. Почему мама сказала, что император уже ко мне расположен? — Эйлер хочет сесть рядом, но боится спалить стол. Он остаётся на ногах, встаёт напротив кузена, скрестив руки на груди и спрятав ладони подмышками. — На церемонии мы обменялись лишь несколькими фраза