отает. Ветер всегда был рядом. Трепал волосы, шептал в уши, колыхал занавески. Если огонь такой же… но пока получается, пока только свечи радостно трепещут, стоит ему войти в комнату. Только бы мать этого не увидела, только бы не узнала… После занятий Эйлер спешит в библиотеку. По официальной версии ему нужно усердно заниматься, чтобы не разочаровать императорских учёных своей пустой головой и не подорвать величие дома, а на самом деле он хочет ещё раз взглянуть на тайный ход. Может быть, даже повезёт проникнуть внутрь, или вдруг огонь расскажет что-то полезное. Он не собирается ничего трогать руками, только посмотреть. Но в библиотеке не пусто. В секции земли Мал важным голосом объясняет Мире, почему важно учить великих магов воздуха. — Но это скучно! — тянет она, оттопырив губу. — Я хочу тренироваться! Хочу землю, как у мамы и Мица! — Ты не можешь на это повлиять, — тоном человека, который насильно сохраняет спокойствие, говорит Мал. — Радуйся своему воздуху. — Хочу землю! — Может, у тебя появится вторая стихия, и она будет землёй, — примирительно произносит Эйлер, останавливаясь в проходе между стеллажей. Она поворачивается к нему и радостно вспыхивает, улыбается местами беззубой улыбкой. — Эйлер! — У тебя нет второй стихии, — замечает Мал. Эйлер сглатывает. — Зато у дедушки Эймерса была. Он сочетал целительство и землю. И мать Мейс, госпожа Амрот, она менталист, но также владеет воздухом. Мира сияет ещё ярче. Её не смущает, что сочетание стихий встречается редко, что в доме Сонтер, из которого родом сёстры Эйрасса, Эрж и Эммен, что в доме Энгрин, наследовать который предстоит Мицелю, такое встречалось так редко, что для перечисления хватило бы одной руки. Мира с детства видела великолепные цветы своей матери, и страстно мечтает владеть такой же силой. Эйлер верит, что так всё и будет. Мал сидит перед тяжёлым фолиантом, разложенном на столе. Желтоватые хрупкие страницы во многих местах переложены красными шёлковыми лентами, рукописный текст в два столбца тянется красивым, каллиграфическим почерком. Реликвия Ингларионов, написанная дедом отца, хранящая подробную историю каждого из великих магов воздуха, известных к тому времени. К прочтению – обязательна. К изучению – обязательна. К запоминанию – обязательна. Резкие внезапные пробуждения в ночной темноте, рублёные оборванные цитаты… Эйлер до сих пор может воспроизвести их с любого места. Мира продолжает болтать, представляя во всех красках, какой сад в будущем разобьёт. Мал закатывает глаза, но поправляет её мантию, сбившуюся на плече, с привычной осторожной нежностью. Мира тянется к его руке, трётся щекой, как котёнок, смеётся. Эйлер улыбается, глядя на них. Огонь успокаивается, утихает, позволяет глубоко вдохнуть. Он старается концентрироваться на воздухе, слушать его шёпот, видеть потоки. Не те обжигающие резкие точки, рябящие на внутренних глазах, нет, а привычные прохладные нити, тонкие потоки, нисходящие и восходящие по своему разумению. Один из таких потоков несёт негромкие быстрые шаги, почти неслышный обычному уху скрип проворачиваемой ручки. — Ты обещал разговор, — говорит Эйлер, не поворачиваясь. — Помню. — Воздух говорит, что Мицель кивнул. — Мал, Мира, вам нужно прогуляться. — Я читаю! — возмущается Мал и хватается за книгу. Мицель обходит Эйлера, широко расставляет руки на столе, наклоняется к Малу. Он не говорит ни слова, ни единого, только смотрит, чуть исподлобья, внимательно так. Эйлер наблюдает. Мал смотрит в ответ, с вызывающе насупленными бровями, но его хватает всего секунд на двадцать. Затем он отводит взгляд, рычит и закрывает книгу. Мицель с видом превосходства потягивается. — Идём, — бурчит Мал, беря Миру за руку. — Поиграем во дворе. Мира не спорит – во дворе цветы и простор. Она соскальзывает со стула, вскользь прижимается одним боком к Мицелю, другим – к Эйлеру, и вприпрыжку следует за Малом. Край её золотистой мантии мелькает в коридоре, дверь закрывается. Эйлер слышит, как они уходят по коридору, как спускаются по лестнице. Шаги Миры лёгкие и пружинистые, а Мал старается подражать отцу и старшему брату, но всё равно срывается на прыжки через ступеньку. — Он будет аккуратен с хрониками, — вдруг говорит Мицель. — Мне на них плевать, — отзывается Эйлер. В крайнем случае – перепишет по памяти. Мицель садится на стол и смотрит с вызовом, вздёрнув подбородок: — Ну? Что ты хотел узнать? — Про императора. Почему мама сказала, что император уже ко мне расположен? — Эйлер хочет сесть рядом, но боится спалить стол. Он остаётся на ногах, встаёт напротив кузена, скрестив руки на груди и спрятав ладони подмышками. — На церемонии мы обменялись лишь несколькими фразами, я не думаю, что он… Брови Мицеля вскидываются. — Ты несерьёзно же? Император был лучшим другом твоего брата. Эйлер моргает. Слабо улыбается. Потому что, разумеется, великие духи, просто разумеется! Кто ещё мог быть другом прекрасного, несравненного, великолепного огненного Эйдена, если не целый император? Владел огнём, пользовался высочайшим уважением, дружил с монархом… Эйлер не удивится, если узнает, что его святой брат ещё и не оставлял следов, шагая по песку. «Тебе было семь, когда мы виделись в последний раз». Зато теперь понятно, почему император так смотрел и почему говорил так тепло, несмотря на падение дома Ингларионов и отнюдь не выдающиеся успехи самого Эйлера. Когда головная боль стучится в лоб, Эйлер почти не удивляется. Покачивается, касаясь пальцами горячей головы. — Ты серьёзно не помнишь? Он… — спрашивает Мицель, помолчав. — Каким человеком был мой брат? — перебивает Эйлер. — Ему можно было доверять? Он должен знать, не зря ли проглотил язык при разговоре с матерью. Она спросит за каждый день молчания, и простым «не мог подобрать слов» здесь не отделаешься. — Это был твой брат, тебе лучше знать, нет? — Ты старше. Ты можешь помнить больше. — На два года всего. Ладно, ладно. — Мицель цокает и задумывается. — Ну… Он был себе на уме, это точно. Угрюмый и закрытый, серьёзный. Так что, ответ наверное? Не знаю. Почему тебе интересно? Эйлер дёргает плечом. — Понял, что я совсем его не знал. — Тогда тебе точно к императору. Никто не знал Эйдена лучше него. Они погружаются в молчание. Взгляд Мицеля изучающий и, может быть, самую малость насмешливый, но у Эйлера нет сил его отражать. Вдруг дверь в библиотеку открывается в очередной раз. Эрест встаёт в проёме, на фоне темноты коридора видно только его бесстрастный профиль. — Фенн Эйлер, фенн Мицель, ваши матушки просили передать: мы готовимся принять гостей. Господин Амрот с семьёй скоро будут здесь. Вам надлежит переодеться. Эйлер вскидывает голову. Амроты. Мейс.