Но ведь без памяти человек разве остаётся собой? Если у меня забрать мою магию, забрать мою семью, я всё ещё буду я, если буду их помнить. Но забери мою память и… кем я буду?
Эйлер глотает эти слова, кивает и выводит на бумаге идеальным почерком, без единого пятнышка или помарки. Интересно, что думает по этому поводу Мейс? Он добавляет это к бесконечному списку вопросов к ней, который готовит к каждой редкой встрече. Задать, конечно, удаётся далеко не все.
К обеду голод становится слишком острым. К счастью, в этот раз ему не нужно сидеть с остальными. Горничная приносит ему кувшин воды и стакан прямо в библиотеку, где он перечитывает распорядок церемонии инициации, делая вид, что не слышит и не чувствует журчания и спазмов желудка. Эйлер накрывает живот ладонью, отпивает из стакана ещё и успокаивает себя тем, что завтра вечером всё закончится. От этого распорядка уже рябит в глазах. Все его слова отложились в голове так крепко, что он может воспроизвести страницу дословно, не нужно даже подглядывать. И всё-таки он читает снова, потому что не проявить себя будет… недопустимо, да.
Хватит и того, что он не такой великий маг, как того бы хотелось.
Согласно всем правилам, регламентам и приличиям, аристократ его уровня, проходящий церемонию инициации, должен выглядеть совершенно безупречно. Безупречность не включает в себя синяки на лице, но отец не ввёл запрета на физические тренировки даже за день до, потому что «если что, Арно подлатает», так что и там Эйлера гоняют нещадно. В какой-то момент у него слабеют руки, и вместо отличного блока получается ссадину на губе. Тренера это не останавливает.
Позже Эйлер рассматривает своё отражение, касается указательным пальцем красных капель в уголке рта, пробует языком кровь. Видно. Заявиться так на проверку и ужин… Он вздыхает, вспоминает свои теоретические знания по целебной магии и напрягает силы. Нельзя, чтобы кто-то увидел. Тренер отцу не расскажет, но зачем, если всё на лице написано? Магия течёт под кожей лёгким холодком, слабо покалывает. Истощённый резерв чуда не делает – ранка затягивается, но её всё ещё видно, если приглядеться. Эйлер надеется, что сегодня никто не станет этого делать, а до завтра он успеет поднакопить сил и избавиться от ссадины до конца. Хватит с него и шрама от ожога под правым глазом. Хотя его наверняка рассмотрят под лупой уже через пару часов.
Рассматривают.
Эйлер чувствует пристальный взгляд светлых глаз матери сразу, как только переступает порог церемониального зала. Он не требует особого украшения — он всегда сияет начищенными паркетными полами, позолоченными люстрами и жирандолями, сводчатыми арками на втором ярусе и роскошным подиумом для самой церемонии. На малахитовых колоннах круглый год цветут золотые лозы, на которых покачиваются листья. Обычно всё так и остаётся, но в этот раз каждый сантиметр сверкает и переливается магией, она добавляет деталей и жизни в камень, металл и узор. «Раз уж силы наследничка в этот раз нас подвели, нужно затмить всех внешне».
Убранство дополнили ещё гигантскими гобеленами с гербом дома Ингларион – белый леопард на золотой и чёрной эмали.
Вся семья, за исключением, может быть, только самых младших, уже здесь и сидит в первых рядах. Роль остальных гостей, которые начнут прибывать только завтра, исполняет наколдованный морок. Фигуры временами просвечивают и едва заметно мерцают, однако выглядят настолько реалистично, что у Эйлера создаётся полное впечатление, что с самого роскошного кресла на него смотрит сам император.
На виски давит. Нужно пройти по широкому проходу по центру зала. Он выстлан красным ковром, по его краям танцуют крохотные синие языки пламени. Явная работа матери. Она стоит у самого подиума, держит руки сложенными на животе, смотрит строго.
Эйлер выдыхает и смело шагает вперёд, смотрит строго перед собой, держит осанку. На нём тяжёлая мантия, при движении она развевается и колышет огонь. В зале тишина, слышно, как он дышит, кажется, что все очень чётко слышат момент, когда он нервно сглатывает, приближаясь к ступени. Сегодня церемониймейстера нет, его роль берёт на себя мать. Она поднимается впереди, встаёт в двух шагах, отбрасывает за плечо край тоги и произносит вступительное слово. У неё оно короткое, хлёсткое, почти рублёное. У церемониймейстера наверняка будет длиннее и цветистей.
Эйлер отвечает строго заготовленным текстом, написанным тётей Альвет, одобренным матерью и заученным наизусть ещё месяц назад. Импровизировать недопустимо. Он не говорит только последних двух фраз – их можно сказать только в процессе ритуала, никак не раньше. Лоб матери гладкий, значит, он справляется хорошо. От сердца немного отлегает.