— Как ты к нему относишься?
Прямой вопрос – и нити дёргают, вынимая на свет то, старательно пряталось там годами.
— Я его ненавижу! — неожиданно для себя кричит Эйлер, едва не подрываясь со своего места. — Ненавижу!
По комнате сквозит порыв тёплого ветра, раздувает волосы.
Он замирает и сглатывает. Не удержать свою магию – возможно, худшее из того, что он мог допустить. Наверное, в этом и заключалась проверка: вывести его из себя, заставить вспыхнуть, чтобы убедиться, насколько он…
Но родителям это невыгодно. Эйлер последний. Он единственный возможный наследник. Родители так старались ради его инициации, что ни за что бы не стали портить всё в самый последний момент.
Тётя Альвет откидывается на спинку своего кресла, на её лице появляется довольное выражение.
— Закончили, — говорит она с выдохом. Нити магии в комнате постепенно развеиваются. — Ты свободен.
Эйлер встаёт, потом медлит, решается:
— Тётя Альвет… — Карие глаза предупредительно сверкают, щурятся. Эйлер спешно исправляется. — То есть, госпожа Катеросс, простите… вы расскажете родителям о моём… последнем ответе?
Он сам всё ещё кипит, но не спросить не получается. Неизвестно, разозлятся они или нет, однако лучше уточнить, знать заранее, к чему готовиться.
Тётя смотрит в ответ с лёгкой усмешкой и лёгким же движением кисти отправляет за дверь.
Ужин проходит так же, как завтрак, за исключением того, что дядя Арно, стоит только Эйлеру появиться в зоне видимости, ловит его за предплечье и пускает неприятный магический холодок вверх по руке, через плечо до лица. Губа шипит и исцеляется, Эйлер шипит ей в тон и бормочет слова благодарности. Больше к нему никто не обращается, значит, тётя Альвет или не сообщила остальным о его результатах, или они оказались приемлемыми. В груди немного расслабляется тугой узел.
Уже позже, лёжа в постели, Эйлер долго не может уснуть. Он должен, завтра важный день и никак нельзя провалить его, как сегодня, только из-за недосыпа, но стоит только закрыть глаза, как в темноте снова видится то подземелье, а в ушах звучит пронзительное «Разбей!», от которого до глубины костей тут же пробирает жутью и льдом.
В тишине раздаётся жалобное ворчание желудка. Эйлер переворачивается на спину и шумно выдыхает в потолок, накрывает ноющий живот ладонью. На ужин снова была только половина порции, и литр воды не смог заполнить сосущую пустоту. Ничего, завтра вечером это закончится. Эйлеру с детства твердили: сила не даётся просто так, перед инициацией тело должно пострадать. И вообще стоит быть благодарным, потому что к его поколению правила смягчились, маги прошлого могли поститься перед церемонией месяцами, обходясь водой и хлебом.
При мысли о церемонии мысли невольно переключаются на другое. На то, о чём и без того говорят все вокруг: предыдущая инициация, проведённая в этой семье одиннадцать с небольшим лет назад. Вернее, тот, для кого она проводилась.
Эйден Ингларион. Его мёртвый брат.
Эйден был не просто идеальным наследником, нет, он был настоящим подарком небес. В его жилах, как и в жилах матери, текла редчайшая драгоценность – огонь, и на него делали ставку все без исключения члены семьи. И он уже считался бы подарком, даже если бы высекал всего лишь искру, но он и здесь превзошёл самые смелые ожидания. Говорят, его огонь был так же силён, как огонь матери. Ему пророчили великие дела, готовили лучшее место при императорском дворе и практически вся знать предвкушала знакомство с ним. А он умер в восемнадцать лет в результате несчастного случая. В тот день дом Ингларион пал. Фигурально, конечно, но смерть Эйдена существенно уронила престиж.
Хорошо, что у родителей был второй шанс.
Завтра, на церемонии и после, их все будут сравнивать. Это неизбежно. У Эйлера хорошее воображение, он уже сейчас может живо представить все острые оценивающие взгляды и тихий гул, с которым весь свет будет обмениваться мнениями. И, как пить дать, ни единого раза чаша весов не качнётся в его сторону. Это будет паршиво, но с этим тоже можно смириться. К этому Эйлер привык. Он практически не помнит брата, но его призрачный образ, кажется, всегда где-то рядом.
Даже забавно. Зубы сжимает злость, а скрипит эмаль Эйлера. После смерти он всегда рядом, а вот при жизни не удостаивал и словом. Вечно был занят, чтоб его, всегда в занятиях, делах, настоящий золотой наследник, гордость дома… Слишком важный, чтобы обращать внимание на младшего брата, который мог похвастаться только слабым сквозняком. Но таланты не только возвышали, но и обязывали: Эйден обязан был быть лучшим абсолютно во всём. И он был. Часто тренировки настолько истощали его, что он едва мог ходить от слабости или боли в мышцах или и того и того вместе. И Эйлер помнит, как смотрел на него со слезами на глазах и мечтал, чтобы от брата наконец все отстали: «Разве он мало отдаёт?!»