От этого неожиданного воспоминания мысли Эйлера спотыкаются. Он хмурится, пытается копнуть глубже. Откуда… откуда оно взялось? Злость гаснет, на её месте остаётся растерянность и недоумение. Эйлер усиленно думает, напрягает память, но так и не может уловить этот призрак. Не воспоминание даже, слишком громкое слово, а так, скорее, ощущение… То, что трудно облечь в слова и что не влезает в картинку. Ощущение, желание, будто не привязанное к конкретному моменту.
Но Эйлер точно знает, что у это невозможно. Они с братом не были близки, не общались. Так зачем ему желать чего-то подобного? Только приёмы пищи, на которые собиралась вся семья, только праздники – и нигде, ни в одном воспоминании Эйден не говорит с Эйлером, а Эйлер не думает об Эйдене.
Голова начинает болеть, ещё больше, чем утром. Эйлер с болезненным стоном зарывается глубже в подушки и принимается за дыхательную медитацию. Если завтра придётся следить за маскировкой не только шрама, но и синяков под глазами, будет плохо. К счастью, вскоре он отключается.
***
А с самого утра, без завтрака, начинается подготовка. Эйлера гоняют по всем положениям церемонии, проверяют знание всех прописных истин и чего-то посложнее и даже требуют ответить на вопросы светского этикета. Волнуются, что опозорит всех, что ли…
К обеду Эйлера одевают в частичный церемониальный костюм: белый, голубой и золотые цвета, колючая вышивка, плотно облегающий шею высокий воротник и пышные кружевные манжеты. Остаток облачения – голубую с золотом мантию, волочащуюся по полу, украшения-амулеты и остальное – должны добавить перед самой ответственной частью. Эйлер без проблем оделся бы сам, но мать ему, видимо, не доверяет, поэтому пришлось расслабиться и отдаться в объятия чужих магии и вкуса. Он чувствует себя неповоротливой куклой, тем более что в этих брюках с высокой талией испытанием становится даже глоток воды и глубокий вдох, не говоря уже о попытке сесть.
Гости тоже начали прибывать с самого утра. Телепорт во внутреннем дворике вспыхивает синим с удивительной частотой. Эйлер малодушно рад, что встречать всех положено не ему, а тётям и отцу. Мать в это же время перепроверяет готовность дома и кухни.
Все ещё надеются, что будет император. Эйлер в этом всё ещё сомневается, но молчит. Ему, в сущности, всё равно. Что с императором, что без, поджилки трясутся у него одинаково.
Когда времени остаётся совсем мало, дверь, успокаивающе скрипнув, открывается и впускает мать. Горничные, присев в поклоне, бесшумно исчезают. По Эйлеру скользят холодные бесстрастные глаза, цепляясь за каждое несоответствие. Их много, наверное.
Есть только пара минут, чтобы выдохнуть. Однако мать молчит долго, тишина густая и тянется. Эйлер глубоко вдыхает и выдыхает, прикрывает глаза и касается пальцами предплечья. Не царапает, нет – нельзя повредить тонкий материал рубашки, – только потирает.
Эйлер дышит, но напряжение никуда не уходит. Напротив, оно тянет за собой злость. Зачем, ну зачем?!.
Глядя на него сейчас, готового к церемонии, переносится ли она в прошлое? Вспоминает ли Эйдена, облачённого в чёрный и золотой? Как часто жалеет, что магам неподвластно время и нет возможности спасти одного сына взамен другого?
С того момента прошло одиннадцать лет. Эйлер не помнит даже его лица, но каждый день напоминает ему о том, каким великим магом обещал стать Эйден со временем. А Эйлер нет.
Порыв ветра, жалко свистнув, сквозняком скользит по комнате. Эйлер сжимает пальцы, силой берёт себя под контроль.
Даже здесь.
Распрекрасный Эйден владел пламенем, под его рукой распускались огненные цветы, вскипали озёра и самый маленький костёр мог взвиться гудящим рдяным столбом до самого неба. Так говорили. Каждый раз, когда у Эйлера выходила только слабая воздушная струйка, ему напоминали.
То, что он не владел огнём, ещё могли бы простить. Но то, что он не владел не огнём, прощать никто не собирался.
Остаётся надеяться только на инициацию и то, что в скрытых резервах наберётся сколько-нибудь приличное количество магии.
Мать лично повязывает ему кружевное жабо, затягивает шёлковую ленту вокруг воротника, затем расправляет на его плечах тяжёлый бархат мантии. Её руки холодны даже через слои ткани, пальцы тонкие, цепкие. Эйлер не смеет под ними пошевелиться, стоит смирно, почти не дышит.