Одна и та же буква повторялась два раза, на пятом и седьмом месте. Это была «И». Она придавала слову глубину. Первые три были сочными и яркими. Середина — филигранной, нежной и немного размытой, как лепестки лилии. Конец выдержан в сочных и теплых тонах. Из букв, составляющих это послание, можно было сложить много разных других слов: например, «зал», «бра», «я», «раз» или «лира», но только не «нет».
Утром охранник обнаружил меня склонившимся над столом. Тронув за плечо, он вернул меня к действительности. Подняв голову, я почувствовал, что к моему лбу пристала та самая салфетка. Осторожно отлепив, я развернул ее на столе. Мне надо было готовиться к допросу. По шее текли холодные струйки пота.
— Как я выгляжу? — спросил я охранника.
Но тот не слышал меня, стараясь разобрать буквы. «Бра-зи-ли-я», — наконец прочитал он.
12 глава
Хелену Зеленич, мою чемпионку по прыжкам в воду, следователя, я видел всего пару секунд. Черный пуловер оттенял ее рыжие волосы. Ямочки на щеках прорисовывались как никогда отчетливо. Она не поднялась из-за стола, чтобы пожелать мне доброго утра. Хелена улыбнулась и с торжествующим видом развела руки в стороны, словно хотела изобразить самолет или передвинуть какой-то невидимый предмет, чтобы освободить место, или очерчивала пространство, готовясь к панорамной съемке.
Я отвел от нее взгляд и осмотрел комнату. Я сделал это. Рискнул, о чем сразу пожалел.
На светло-сером диване меня ждала гостья. Она скрестила ноги и завела одну за другую, так что сквозь кожу сапог от модного дизайнера обозначились большие пальцы ног. Только одна она могла так сидеть. Я хотел вернуться в камеру. Делия. Ни радости, ни грез — ничего не осталось. Дешевая мелодрама закончилась. Делия.
— Ян, Ян! — неотрепетированные возгласы отчаяния. — Алекс рассказала мне по телефону, что пишут о тебе в газетах. Мы сразу же приехали.
Мы? Да, мы. Она и ее разлука со мной. Теперь они вместе. Они остались мне верны в своей измене. Ее голос звучал ниже, грубее, чем раньше. Новый акцент смешил меня. Разговорный вариант литературного французского языка. Вероятно, во Франции это пропуск на литературный олимп. Она уже там, наверху. Дышит горным воздухом. Выглядит как парижанка с рекламного щита «Виши» или «Ланком». И какого щита! Десятки квадратных метров, которыми можно заслонить Триумфальную арку.
Ежедневно тысячи и тысячи ног проходят мимо нее по Елисейским Полям. Тысячи глаз впиваются в нее. Жены дружно толкают своих мужей локтями в бок, чтобы те наконец захлопнули разинутые рты. Франция распростерлась у ног Делии. Участь ветрогона незавидна. Все его мысли о том, как удержать возле себя эту женщину. Новый роман каждые два-три месяца — минимум, чего ему следует опасаться. Однажды он умрет от сердечного приступа. Нет, этого я ему не желаю.
— Рад видеть тебя, Делия, — произнес я.
Я мог бы сказать лучше. Каждый день мне на ум приходила первая фраза нашего разговора, и всегда более удачная, чем эта. И сейчас я выразился бы не хуже, если бы подумал пару секунд. «Рад тебя видеть», — после тысячи ста семидесяти шести дней воздержания. Плюс ко всему убийство. Хотя это уже совсем из другого романа. Кровавое преступление между строчек, между жизней, между мной и ею. Человек в красной куртке и его приятели из тюремной столярной мастерской — вот мои нынешние ночи. А ее? Французские кровати?
— Почему ты здесь, Ян? Что произошло?
Делия замахала руками, растопырив пальцы, словно хотела высушить покрытые лаком ногти. Однако ее участие казалось искренним. Она всегда умела заниматься несколькими делами сразу, при условии, что они задействовали разные уровни сознания. Почему нельзя сочувствовать человеку и красить при этом ногти? Делия проявляла внимание и отворачивалась, смотрела куда-то в сторону и на меня одновременно. Ей нравилось разнообразие, и любила она сейчас полную мне противоположность.
Я присел рядом с ней. Ее запах показался мне чужим, уголки рта стали острее, ноздри шире. Наверное, влияние горного воздуха. Или рядом с Жаном Лега так его не хватает? У меня всегда найдется для нее воздух. Если ей потребуется, я задержу дыхание и поделюсь с ней. Ее парижский взгляд скользил по моим волосам, словно я был ищущим утешения мальчиком, у которого отняли мяч. Да, именно таким здесь самое место. Несколько скорбных морщин облагородили ее лицо. Она тряхнула головой — и в глазах отразилась жалость, граничащая со страхом, пренебрежением или желанием немедленно поставить меня под душ.
— Со временем все прояснится, — ответил я.
Никакого душа. Я чистый. Разве я обязан что-нибудь говорить? Объясняться с ней, подбирать слова? Кому, как не ей, все должно быть и так понятно! Два-шесть-ноль-восемь-девять-восемь. Она, как никто, близка всему этому.
— Ты хорошо выглядишь, — заметил я.
Ведь она меня больше не любила.
— Спасибо, — прошептала Делия и пожала плечами. — Ян, я тут, чтобы…
Я заткнул уши, не касаясь их руками. Я умел это делать со школьной скамьи. Это ее «я здесь для того, чтобы» представляло для меня опасность. Что она хотела сказать на сей раз? «…чтобы проститься с тобой навсегда»? «…чтобы сказать, что мы с Жаном собираемся пожениться»? «…чтобы объявить, что я на четвертом месяце»? Я боюсь таких предложений, и они всегда появляются, когда я их боюсь.
Тогда, в конце нашего с Делией тринадцатого лета, меня пугало, что я могу ее потерять. Моя жизнь была для нее слишком спокойной. Моя дорога — слишком широкой, плоской и наезженной. Однажды в редакции «Культурвельт» вахтер сообщил, что ко мне пришли. Это была она, женщина из иного мира. Она отвела меня в сторону и прошептала: «Ян, я здесь для того, чтобы сказать тебе, что я от тебя ухожу». — «Почему?» — удивился я. «Потому что».
Объяснение читалось в ее взгляде.
— Ян, ты слышишь меня?
Не слышу. Но это уже упрек, значит, я что-то пропустил.
— Ян, я тут для того, чтобы помочь тебе выбраться из неприятностей.
«Из неприятностей» меня разочаровало. Но оно ничего не требовало и не отнимало. Даже вызвало во мне нечто похожее на благодарность. Кроме того, оно указывало на определенный формат. Визитная карточка. Делия выложила ее на стол и обвела по периметру большим и указательным пальцем, словно живописную миниатюру.
— Это лучший адвокат, которого можно найти для такого дела, — сказала она.
«Для такого дела»? Разве мой случай не единственный?
— Паскаль Бертран, площадь Виктории, 14, Париж.
Красивый шрифт.
— Это друг… — Я задумался, потому что нужное имя вылетело у меня из головы.
— Да, Жана, — кивнула она.
И как она это сказала? Будто только что выклянчила у Жана пропуск в рай.
— Паскаль вытащит тебя отсюда, — заверила Делия.
Отсюда? О боже, знала бы она, как нелегко было мне сюда попасть!
Я кивнул. Самая большая моя сила и слабость в том, что я соответствую ожиданиям. Люди привыкают к этому. И если однажды я обману их, мир вокруг меня рухнет.
— Паскаль может уже сегодня поговорить со следователем, — продолжила Делия.
Да, следователь! Она все еще здесь? Неужели она все это слышала, наблюдала за нами, протоколировала?
Похоже, лак на ногтях уже высох, и теперь Делия нетерпеливо барабанила пальцами по столу. Этот тип, сообщила она, долго работал в Гамбурге и выиграл там все крупные процессы. Я уже ненавидел его. Справедливость не имела больше никакого отношения к моему делу. Вопрос заключался в том, «проиграем» мы или «выиграем». Финансовая сторона — не моя забота, успокоила она.
— Я не возьму с тебя ни евро, Делия, — возразил я.
Она нежно улыбнулась мне. Разве она предлагала мне свои деньги?
Я уже протягивал ей руку, чтобы попрощаться. Пора заканчивать с благотворительностью. Ветрогон, наверное, заждался в такси. На вечер, вероятно, намечена культурная программа. Надеюсь, Жан заблаговременно позаботился о билетах в оперу? В это время с ними могут быть проблемы. Даже у звезд французской литературы в таком блистательном сопровождении. Прощай, Делия! Я не хочу больше быть объектом твоего сострадания, мне предстоят дела поважнее. Я возвращаюсь в камеру, где буду ждать суда.