— Нет, впервые о них слышу, — удивилась девушка.
— А об известном журналисте Яне Хайгерере ничего не говорил?
Меня передергивало, когда она называла меня журналистом.
— Нет, но, как я уже сказала, в последний раз мы виделись за год до его смерти.
— Есть ли еще вопросы к свидетельнице?
Реле поднял руку.
— Вы знаете, как погиб ваш двоюродный брат?
— Его застрелили.
— Почему вы говорите об этом так равнодушно, ведь вы любили его! — возмутился прокурор.
— Да, я его любила, поэтому мне больно, что его нет с нами, но то, какой смертью он умер, здесь ни при чем.
— Не понимаю, — пробурчал Реле, слишком тихо, чтобы это можно было воспринять как вопрос. — У меня все, — объявил он.
Мысленно я уже поздравлял его с победой.
Допрос кузины Лентца, похоже, закончился. Я закрыл глаза, надеясь услышать от Штелльмайер долгожданное «спасибо, вы свободны», хотя прекрасно знал, чей голос сейчас прозвучит.
— Разрешите? — поднял руку студент в никелированных очках.
Кто мог ему запретить?
— Почему вы не виделись со своим кузеном целый год?
— Он не хотел, — ответила свидетельница. — Рольф прекратил общаться со мной.
— Вы поссорились?
— Нет, — покачала головой девушка. — Рольф стал ужасно выглядеть после болезни и заперся в четырех стенах. Он никого не пускал к себе, кроме врача.
Публика зашумела.
— Что же произошло? — поинтересовался студент.
По американским законам подсудимый имеет право давать присяжному отвод. Меня судили явно не в той стране.
— Он был ВИЧ-инфицирован, и болезнь успела зайти далеко.
Эти слова были подобны вспышке молнии. Почти одновременно грянул гром, и разразилась гроза. К горлу подступила тошнота.
Аннелизе Штелльмайер словно проснулась. Теперь она ожесточенно листала материалы моего дела.
— Госпожа свидетельница, подтверждаете ли вы, что говорили правду на допросах в полиции и у следователя? — спросила она.
— Разумеется, — кивнула девушка.
— Но ведь вы ни словом нигде не помянули о тяжелой болезни Рольфа.
— В самом деле? — удивилась Мария Лентц. — Вероятно, они просто не интересовались этим.
Она заметно нервничала.
— Но о таких важных проблемах надо сообщать независимо от того, спрашивают вас или нет.
— Я исходила из того, что об этом знают все. Его приятелям было известно, что Рольф долго не проживет. Лишь от его матери это скрывали.
— Может ли его врач подтвердить ваши показания, если мы освободим его от необходимости хранить профессиональную тайну?
— Разумеется, — кивнула Мария и протянула бумажку с именем и адресом доктора, будто только и ждала случая вручить ее судье.
— Я могу идти?
Ей разрешили. Слишком поздно.
— Что вы на это скажете, господин Хайгерер? — повернулась ко мне судья после того, как Хельмут Хель пролаял что-то в зал, призывая публику к порядку.
— Я ошарашен не меньше вашего, — ответил я.
Я поклялся, что ничего не знал о болезни.
— Теперь мне многое стало понятно в его поведении, — продолжил я. — Я-то воспринимал приступы головокружения как симптомы абстиненции. — Я сделал долгую театральную паузу. — Вот почему он ни с того ни с сего исчезал на несколько дней, — пробормотал я, словно рассуждая вслух.
Потом закрыл лицо руками и изобразил рыдания. Они оставили меня в покое, поняв, что больше ничего не добьются.
Были и другие свидетели из окружения жертвы. Друзья детства, наркоманы, деятели движения по защите прав гомосексуалистов, несостоявшиеся художники-акционисты или же просто те, кто когда-либо имел какие-нибудь дела с Рольфом: любовники на одну ночь и отморозки всех мастей. Никого из них гибель Лентца особенно не задела, никого не возмутило его убийство. Смерть является логическим продолжением жизни. Это верно для любого, но в случае человека в красной куртке неоспоримость данной мысли особенно бросалась в глаза.
Зигфрид Реле казался подавленным после успеха предыдущего дня. Он желал бы, чтобы жертву оплакивали больше и мое преступление выглядело бы вопиющим. Это придало бы смысла его работе.
Никто из выступавших не знал меня, никто никогда не слышал моего имени. Многие удивлялись моей дружбе с Лентцем. «С таким типом Рольф точно не стал бы иметь дело», — сказал один наркоман. «Слишком стар, — заметил другой. — Он не водился с папиками». Однако доказать никто ничего не мог.
Некоторые из близких Лентцу людей не подозревали о его тяжелой болезни. Это укрепило мои позиции. Другие же, имевшие с ним лишь шапочное знакомство, были подробно информированы о развитии инфекции. Что-то здесь не состыковывалось. Не понимая, что именно, я злился.
Двое свидетелей полагали, будто в последние месяцы не заметить болезнь Рольфа стало невозможно. «Если его и отпускало, то лишь на короткое время», — говорили они. А я демонстративно качал головой, словно удивляясь тому, как мой друг и любовник обманывал меня.
Наконец последний из допрашиваемых утверждал, что это ему в ночь убийства Рольф Лентц назначил встречу в баре Боба. Его звали Ник. Ему явно следовало бы заняться своей прической, хотя я плохо представлял парикмахера, который согласился бы его обслужить. У Ника заплетался язык, а по запаху чувствовалось, что незадолго до явки в суд он пил пиво, вероятно с похмелья. Больше всего на свете я хотел, чтобы его как можно скорее выпроводили из зала.
Встреча планировалась как деловая. Вероятно, купля-продажа «дури», — подобные аферы нередко совершались у Боба в туалете. Ник опоздал. Когда он вошел в бар, человек в красной куртке уже лежал на полу. «Так что делать мне там было нечего», — заметил свидетель. Он имел в виду, что в таком состоянии Рольф вряд ли бы заключил сделку. Нику удалось выскользнуть из бара, прежде чем его заметила полиция.
— Ступайте домой и проспитесь! — велела Штелльмайер.
— Конечно, госпожа судья! — с готовностью воскликнул свидетель, в глазах которого читались совершенно другие планы.
У студента на сей раз вопросов не возникло. Это удивило и успокоило меня.
— В ближайший понедельник мы попробуем пригласить лечащего врача Рольфа Лентца, — объявила судья. — А на сегодня я запланировала выступления еще двоих свидетелей со стороны потерпевшего.
Достигнув дверей своей камеры, я попросил сопровождавшего меня охранника войти первым и вынести оттуда почту. Только таким образом я мог избежать очередного письма с красными пятнами.
Позднее, как и было условлено, адвокат Томас прислал мне обещанные материалы, касающиеся человека в красной куртке. Выходные я провел за изучением протоколов допросов. Ни один из свидетелей ни словом не помянул в них о ВИЧ-инфекции Лентца, хотя Хелена расспрашивала их о самых незначительных подробностях его жизни. То, что такой дотошный следователь не сумел докопаться до заболевания убитого, казалось мне невероятным. В протоколе медицинского вскрытия, со всей скрупулезностью описывавшего состояние печени, почек и легких моей жертвы, я не обнаружил и намека на ВИЧ-инфекцию. Мне оставалось надеяться, что плохое состояние здоровья Рольфа Лентца не является для меня смягчающим обстоятельством. Мнения закона на этот счет я не знал.
Версия убийства из ревности пока казалась надежной. Вечером в воскресенье я съел свой любимый хлебный суп и лег в постель, уставившись на сорокаваттную лампочку. Мне предстояло пережить встречу с самой главной свидетельницей моего прошлого.
24 глава
Утром я встал под душ, чтобы смыть с себя холодный пот — последствие ночных кошмаров, которыми продолжал мучить меня человек в красной куртке. Я выдавил на зубную щетку двойную порцию пасты, чтобы как следует освежить рот. Из зеркала на меня смотрел человек, боявшийся собственной тени и в то же время решительно настроенный завершить начатое им дело. Ради такого случая я даже разгладил свою белую рубашку и самый красивый пиджак, положив на них стопки книг. Настало время прощания со старыми представлениями о свободе и всем, что с ними связано.