– Он точно наш? – с недоверием остановилась Колин на полпути к дому и, раскрыв рот, смерила современную постройку до самой крыши. На улицу со стороны подъездной дорожки выходили четыре огромных окна на первом этаже и три на втором – центральное прямо над крыльцом было самым большим. Сколько же дневного света оно могло впустить в дом. Колин невольно задумалась: планируют ли родители оставить его или избавится? Оно выглядело необычно. В чистых и целых стеклах, как в зеркалах, отражалась улица. Мысль о габаритах не могла не радовать. Ведь это означало, чтобы просто обновить такой интерьер нужно минимум четыре месяца, а то и больше.
Колин расплылась в сонной улыбке и сделала неуверенный шаг навстречу к дому.
– Да, Колин, он наш, – с наслаждением протянул Генри. Тень скрывала его сияющие глаза, которыми он смотрел на дом, в ожидании когда Эвелин откроет дверь. – Десять комнат, включая гостиную, кухню, столовую и библиотеку, и всё наше.
Радость испуганно притаилась в груди, гася искры, готовые вырваться и осветить фасад. Генри явно чего-то не договаривал, но Колин была слишком уставшей чтобы допытываться.
Она поправила на плечах тяжелый рюкзак, норовивший утянуть ее к земле. Ноги боролись с неистовым желанием сдаться перед гравитацией в любой момент.
– Мне всё равно, где уснуть, – Колин с трудом разлепила веки, отчаянно борясь со сном, который побеждал и вот-вот собирался отправить ее в нокаут. – Могу даже тут – на крыльце, как сторожевой пёс.
– Пса нам в доме только не хватало, – Эвелин активнее завозилась в последнем из трех замков – один надёжнее другого, так что на них семья явно сможет сэкономить – не менять на новые. На бо́льший анализ у Колин не было ни сил, ни желания.
Наконец, дверь распахнулась, впуская усталых путников внутрь.
«И снова я дома», – с тяжелым вздохом мысли Колин беззвучно растворились в полудрёме, так и не дождавшись, пока их озвучат.
Свет роскошной люстры озарил каждый уголок большого холла и шесть дверей второго этажа, выходящих на внутренние болкончики-корридоры по обе стороны открытого пространства. Кремовые стены зрительно увеличивали и без того приличное пространство почти вдвое. Запрокинув голову, чтобы оглядеться, Колин пошатнулась. Чутьё кричало о подозрениях – тут нечего ремонтировать! – сознание же отмахнулось от них словами Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра».
Плечо отца не позволило Колин упасть навзнич. Ненавязчиво Генри подтолкнул дочь вперед и кивнул на лестницу. Широкая, идеальная она вела на второй этаж, куда у девушки просто не осталось сил подняться.
– Мама покажет твою комнату. – На мгновение сон как ветром сдуло. Колин выпучила серые глаза на свою надежную опору и тот засмеялся. – Да-да, твоя собственная, топай уже.
Оно стоило того, чтобы отдать последние силы для преодоления финишной прямой, отделявшей уставшее молодое тело от места долгожданного отдыха. Генри подцепил тяжелый рюкзак за петлю, не давая ему опрокинуть дочь навзничь, пока та покоряла домашний Эверест в тридцать мучительных ступеней.
Эвелин шла немного впереди. Блики света от огромной люстры путались в её русых локонах, выгоревших в своё время под беспощадным солнцем Лос-Анджелеса, где она выросла и родилась сама Колин.
– Ванная есть в каждой спальной комнате, – Эвелин привычно рекламировала преимущества нового объекта, словно продавала его дочери. Впервые почувствовав себя на месте покупателя, Колин заулыбалась. Последние два года своя комната и тем более своя ванная – были пределом её мечтаний.
Генри потянул дочь за петлю рюкзака ближе к стене и подальше от тонких и невысоких пирил, казавшихся ненадежными. Со второго этажа открывался головокружительный вид на холл и люстру, увешанную сотнями сверкающих кристаллов. Дом напомнил гостиницу с шикарными номерами и потрясающим персоналом. Только табличек на дверях, располагавшихся друг напротив друга и разделенных холлом, не хватало для полного антуража.
Мама остановилась напротив белоснежной двери – третьей справа – и распахнула её, торжественно всплеснув руками.