Отвернувшись от шкафа, взгляд встретился с отражением в прекрасном трюмо, как из детских девичьих мечт. Худощавая блондинка смотрела перед собой с нескрываемым восторгом, но спустя мгновение, свет потух в её серых глазах, сменяясь печалью с ноткой зависти самой себе. Она подняла взгляд на новую хозяйку комнаты и взгляд стал еще печальнее.
– Это всё твоё, – решительно произнесла Колин и отражение беззвучно повторило за ней. Не убедительно. – Это твоё, Колин, – увереннее сказала она, расправив плечи и вернувшись к рюкзаку на постели. У нее было совсем мало косметики: пара тюбиков блеска для губ, тональный и солнцезащитный крем и старая запечатанная тушь. Она расставила их перед зеркалом, уложила рядом любимую щетку и пару крабиков для волос. – Моё, – ужу больше веря себе, Колин снова посмотрела на отражение. Оно выглядело довольным.
По другую сторону постели – у стены рядом с входной дверью – стоял письменный стол с полками для всякой всячины вроде книг, фотоальбомов и мягких игрушек. Слишком много хлопот таскать их из города в город. Да и фотографироваться Колин уже давно перестала. Из всех осталась только одна, которую она и поставила на полку – в старой розовой рамочке с радугой и единорогом. С потускневшей карточки на нее смотрел молодой и счастливый Генри с маленькой Колин на руках и Эвелин. Со дня, когда был сделан снимок, прошло без малого восемнадцать лет, а мама на снимке совсем не изменилась, словно они сфотографировались только вчера. Разве что локоны стали длиннее. Чего нельзя сказать о Генри, в чьи волосы забралась седина и чувствовала себя там вполне комфортно, на лице появились морщинки, и кажется, он уже стал ниже, еще немного и догонит по росту Эвелин.
Урчание в животе напомнило, что Колин ничего не ела с прошлого утра. Турбулентность в самолете не дала насладиться едой в воздухе. Но имелось ли в доме хоть что-то, чем можно было бы заморить червячка перед неизбежным походом по магазинам – ритуал Эвелин, который она совершала по прибытию на новое место. Повинуясь урчащему желудку, Колин с грустью покинула комнату мечты. Сразу за дверью ее встретили голоса и смех родителей, доносившийся откуда-то снизу.
Девушка перегнулась через стальные перила, змеёй тянувшиеся до самого низа – сначала вдоль коридора-балкона, а потом и вдоль лестницы. С противоположным от Колин коридором они заканчивались как раз у двери в кухню, в которой мелькали живые тени родителей. Между кухней и стеной с входной дверью открывался большой арочный проход со складными прозрачными створками. Посреди светлого пространства стоял большой стол в окружении мягких стульев. Сверху был виден угол старого серванта, выбивавшегося из общего стиля интерьера.
Спускаясь, Колин открывался вид на большую гостиную – такой же широкий арочный вход со стеклянными дверями во всю стену напротив столовой. А рядом, сразу справа от лестницы, располагалась самая настоящая библиотека, заставленная стеллажами под самый потолок. Часть полок были пусты и бросались в глаза, но другие прогибались под тяжестью своей ноши. Восторг буквально захлестнул Колин, ведь она так мечтала иметь много бумажных книг, хотя бы одну полочку в комнате, а не довольствоваться электронной коллекцией, которую и читать-то было некогда. А теперь в её распоряжении целая библиотека на ближайшие пару месяцев. Тут свет счастья на лице Колин снова померк.
Она понимала – ничего подобного у неё не было и вряд ли будет. Дом не подходил ни под один известный ей родительский заказ. Стоило бы порадоваться, ведь это означало, придется повозиться, чтобы найти нужного покупателя, а это – время. Но Колин помнила: чем дольше она пробудет в раю, тем сложнее будет его отпустить. Она возненавидела их дом на Паин-Драйв в тот же момент, как влюбилась в него до беспамятства.
Родители нашлись в кухне, куда Колин вошла с широкой улыбкой. Попутно на глаза попалась покосившаяся дверь в хламовой комнате под лестницей. С ней бы справилась и сама Колин за пять минут. А больше, на первый взгляд, в этом доме исправлять было нечего.