Матушка велела принять их, подать им чаю, узнать, не хотят ли они ночевать — дело было уже поздним вечером. Немного погодя она сама пошла к ним: она много им давала разных старых вещей, с которыми я уж не знаю что они делали, жертвовала всегда и сколько-нибудь денег.
Вдруг она вернулась и, радостно-сияющая, обратилась к нам, ко всем сидевшим еще у чайного стола, с вопросом:
— А знаете, кто одна из этих монашенок?
Я совершенно безучастно посмотрел на нее, предполагая, что это просто какая-нибудь знакомая всем им монахиня, которую я совершенно не знаю и до которой мне никакого дела нет.
— Отгадай. Ну как бы ты думал, кто? — смотря на меня уж одного, вдруг спросила она.
— Маша! — вдруг почему-то пришла мне в голову она, и я воскликнул ее имя.
— Да. Ты почем узнал?
Почему она мне пришла вдруг в голову, как это могло случиться, когда я и не думал о ней, — я не знаю, — но теперь вдруг понял точно, что никого, кроме нее, и не могло быть, и мне вдруг ужасно захотелось скорее ее видеть, говорить с нею.
— Она где?
— В угольной. Им самовар подали, они чай пьют.
— Можно туда?
— Конечно.
И я и все мы пошли смотреть Машу, говорить с ней, расспрашивать ее.
Я торопливо, вперед всех, не дожидаясь остальных, вошел в угольную. Там сидела нянька за самоваром и две эти монашенки. Они обе встали при моем появлении. Ту, которая была «Маша», я узнал теперь сразу и хотел было уж подойти к ней, назвать по-старому, как тогда; но предо мною были две серьезные до суровости женщины, не допускавшие, по-видимому, и мысли ни о какой радости. Они встали, поклонились мне как-то враз и продолжали стоять с опущенными глазами.
Мне вдруг сделалось ужасно неловко за свою поспешность и излишнюю развязность, с которой я вошел. И потом, как же я ее назову?
Меня выручила матушка, вошедшая в это время.
— Мать Марфа, вы не узнаете его? А помните гимназиста-то?
Монахиня подняла на меня глаза и долгим, внимательным взглядом посмотрела, как бы припоминая.
Я тоже смотрел на нее. Лампа со стены освещала ее сзади, так что лицо ее было не освещено и я не мог видеть на нем следов, оставленных страшной болезнью, ею испытанной.
— Нет, я помню, но они, — она повела глазами на меня, — тогда, кажется, не были еще гимназистом.
— Совершенно верно, — не без некоторого волнения ответил я ей.
Матушка, отец, тоже сюда пришедший, начали просить их опять садиться и продолжать кушать чай. Мы все тоже уселись тут с ними. Я сел нарочно поближе к «Маше».
Матушка заговорила с ними что-то о монастыре, что там, какие новости, перемены, давно ли они оттуда выехали, по какому сбору ездят и т. п.
И, что мне было самое странное, — она нисколько не чувствовала в этом никакой неловкости, когда я говорил ей «мать Марфа», и отвечала мне, точно будто я никогда не знал другого ее имени.
Они долго сидели и говорили, а я слушал их и все смотрел на нее — как это так, был один человек, и вдруг этот же самый стал другой теперь совсем, так что ничего решительно в нем не осталось от того, первого человека и узнать его почти нельзя.
Уже совсем как им уходить спать — они остались у нас ночевать и так как сказали, что с дороги очень устали, то матушка велела им раньше все приготовить, — я спросил «ее»:
— А я, кажется, вас видел дня четыре тому назад. Я вас обогнал. Вы отстали на одном повороте.
— Очень может быть, — ответила «она» и посмотрела в мою сторону.
— Я тогда не то чтобы вас узнал, но никак не мог все вспомнить, где я вас раньше видел.
Она ничего мне не ответила, только еще раз взглянула на меня.
Мы провели с ними еще сколько-то времени и оставили их, пожелав им покойной ночи.
— Вы рано завтра уезжаете? — спросила их матушка. — Останьтесь, погостите, отдохните...
— Да вот поспешаем, полая вода нас застала. Нас уж давно в монастыре со сборами ждут. Скоро постройки начнутся, деньги нужны, — ответила другая монахиня.
Но они все-таки остались на завтра до нашего утреннего чая.
Утром, в столовой, я ее опять видел.
Мне опять пришлось — на этот раз уж не по моему желанию, а случайно — сидеть почти рядом с нею.
— И вы часто ездите по сборам? — спросил я ее.
— Когда благословит игуменья-мать.
— И вы всё тут ездите, по знакомым местам?
— Где подают жертву, там и ездим.
— Ведь тут все кругом полно для вас воспоминаний.
— Мы тут редко ездим.
— И в Пестрядку никогда не заезжали?
Ее в это время матушка спросила, не хочет ли она еще чаю, она ответила ей, мне показалось, нарочно поспешно, чтобы избежать ответа мне.
Второй раз я уже не решался спросить ее об этом.
Им подали после чаю еще какую-то закуску, после которой они уехали.