— Кто там? — спросил отец.
Несколько мгновений никакого ответа и потом:
— Это я-с...
Что-то удивительно знакомый голос. Я стал всматриваться сквозь решетку балкона и вдруг близко увидал «его» лицо...
— Это он!.. Живописец... из Покровского... — почти закричал я и взволнованно-радостно стал смотреть на отца, на матушку.
Они как-то недоумевающе переглядывались.
— Что же вы там... идите сюда, — сказал отец.
«Он» начал подниматься по ступенькам. Под мышкой у него был какой-то ящичек. Он был без шапки: он держал ее в руках. Поднявшись на балкон, он остановился и не подходил к нам. До него было шагов пять, и он был слабо освещен, так что я не мог хорошенько разглядеть его лица.
— Идите... что ж вы?.. — опять сказал отец.
Тут уж, когда он подошел совсем близко, я увидел, что он переменился еще больше, чем даже тогда, на плотине. Лицо совсем уж как-то обтянулось, загорело. Волоса отросли и торчали неприглаженные, клочьями, как на звере. Глаза какие-то странные.
— Садитесь... — сказал отец. — Вы как же это так из Покровского?..
Возле меня был пустой стул, и я пододвинул его. Он сел на него и поставил возле себя на пол свой ящичек.
— Вы давно из Покровского? — повторил отец.
— Давно-с... Уж две недели... Меня ищут...
Он сидел возле меня, так что я был между им и отцом. Когда он говорил это, я услыхал от него запах водки... Я знал этот запах. На Святую к нам приходили христосоваться мужики, и от них всегда пахло водкой. Мне показалось это почему-то очень нехорошим с его стороны... Зачем это он пьет?.. Отец не любит этого...
— Петр Васильевич хотел меня драть... утром, а я вечером, как это узнал, и убежал... Днем я в кустах лежал, а ночами шел... В кабаки заходил, покупал водку, хлеб... Я в кабаке и слышал, что меня ищут... Впрочем, это все равно...
— Как все равно?
— Так...
Я оглянулся на отца. Он рассматривал его очень внимательно, но с каким-то недоумением.
— Что ж вы хотите дальше делать... потом?
Но он ничего не ответил на это и сказал:
— Я ведь к вам пришел еще вчера ночью. Только, должно быть, поздно... в доме уж огня не было... Походил по саду... потом забился в самую чащу — там и уснул... А вот теперь, вечером, когда смерклось, сходил в кабак, выпил, поел... У вас меня не искали?..
— Нет, не искали...
— Ну да... Мне и в кабаке сказывали, что не искали... Они думают, должно быть, что я в Петербург пробираюсь...
И он как-то хитро и глупо улыбнулся.
— Ты знаешь, — обращаясь к матушке, по-французски сказал отец, — он помешанный...
Мы переглядывались друг с другом, взглядывали на него. Но он не обращал никакого внимания... Соня облокотилась на стол, подперла голову руками и уставилась на него. Он смотрел рассеянно; наконец остановился на ней и стал смотреть на нее. Мало-помалу глаза у него оживились, он улыбнулся и сказал: .
— Вот так ее и надо написать...
Пришел лакей и сказал, что ужинать готово.
— Пойдемте... поужинаем... вы отдохните, успокойтесь... Тут вас никто не тронет, — говорил ему отец. — А завтра вы ее и напишите...
— У меня ведь краски с собой, — ответил он, оглядываясь на свой ящичек. — Вот они... я их не забыл там...
В столовой было светло, и он, загорелый, запыленный, с этим своим ящиком под мышкой, казался еще жальче, еще несчастнее, сиротливее.
— Садитесь, что ж вы? — сказал ему отец, когда мы все сели, а он стоял. — Ничего, все, бог даст, уладится. Садитесь...
Он сел также, то есть я опять был между им и отцом. В середине ужина отец по-французски же сказал матушке, чтобы она прислала ему чистого белья: «Ты видишь, что за рубашка на нем? Вот несчастный-то... Вели приготовить ему постель в угольной... Ему надо сшить что-нибудь», — добавил он.
Матушка утвердительно кивнула головой и вздохнула.
— Хотите красного вина? — спросил его отец. — Сережа, налей-ка.
Я налил ему стакан. Он доел и выпил его сразу. Я смотрел ему в рот, как делают это собаки.
— Хотите еще? — спросил я.
И, не дожидаясь ответа, налил ему еще стакан. Немного погодя он и его выпил также залпом... И все молча...
Когда кончили ужинать и все встали, отец положил ему руку на плечо и повел в угольную. Я слышал, как он ему говорил: «Вам надо непременно успокоиться... вы отдохните... я все сделаю... уж там как-нибудь... Ну, бог даст...»
Он ничего не отвечал. Но в этом молчании было столько покорности, несчастия, сиротства.
— Я не знаю, что с ним, — говорил отец, возвратившись к нам. — Он и там был такой же?
— Вот на плотине, когда мы уезжали тогда почти такой же был, — сказала матушка.
— Надо, однако, подумать завтра, что с ним делать. Держать его долго здесь ведь тоже нельзя...