— И знаешь, он неузнаваем — просто переродился точно. Шумит, кричит на народ...
— Очень возможно.
— Марфуша такая же, как и была, только еще толще, кажется, стала.
— Разумеется. И это так и должно быть, — соглашался отец.
— Мама, а ты видела этого... ее сына? — спросил я.
— Видела. Мальчик как мальчик.
— И так его и зовут Иудой?
— Когда имя ему такое дали. Есть же такой святой. Это все вздор.
VI
Прошел еще год. Я был уж в гимназии, в нашем губернском городе. За мной прислали к концу экзаменов лошадей, и я на другой день должен был ехать. Кучер, приехавший за мной, принес мне в пансион — я жил в пансионе и ходил в гимназию — письмо от матушки.
— Все здоровы? — спросил я кучера, радостно выбежав к нему в переднюю.
— Слава богу-с, — объявил он.
Я читал письмо, расспрашивал его, опять принимался за письмо и опять начинал его расспрашивать.
— Как мне ехать, тетенька приехала к нам, — сказал он между прочим.
— Как? Тетя Маша?
Я думал, он говорит про нашу любимую тетку, но он сказал:
— Нет-с, Раиса Павловна.
— Да-а-а?..
Я удивился. Я не помню даже, когда она у нас была. Говорят, прежде она бывала, но потом, на моей нам яти, я этого не помню.
— И надолго?
— Не знаю-с.
— Одна она приехала?
— Одне-с... Вот-с только с воспитанником-то своим.
— Ах, с этим... с Иудой-то?
— Точно так-с.
Я помню, мне ужасно захотелось увидеть его, застать еще Раю у нас с ним. Я начал расспрашивать, не знает ли он, зачем она приехала, не слыхал ли, на сколько времени, и проч., но кучер ничего мне не мог объяснить.
Я ее, однако ж, застал. Она была еще у нас, когда я приехал. Я увидел ее и не узнал — до того она переменилась. Это была совсем седая старуха с упорным, задумчивым взглядом, со сдвинутыми, серьезными бровями.
Она очень сухо, как бы совсем не о том думая, поздоровалась со мною, то есть поцеловались мы с ней, и она меня даже ни о чем не спросила.
В детской, куда я пошел здороваться с няньками и прочими старухами, всегда в изобилии наполнявшими наш дом, я увидел какую-то женщину, не нашу, с ребенком на руках.
— Это кто? — спросил я у няньки.
— А это вот и есть... — ответила она.
— Иуда? — тихо проговорил я.
— Да-с.
Я подошел к мальчику и с любопытством стал смотреть на него.
— Не бойся, зачем же боишься? — уговаривала его женщина, державшая его на руках.
— Ведь это Марфушин сын?
— Да-с.
— А она где же?
— Она дома-с.
— Как же вы его зовете? — спросил я опять у женщины.
— Да так-с... Дюдей зовем...
— Дюдя! — позвал я его.
Мальчик посмотрел на меня и опять повернулся к плечу своей няньки.
— Никого ведь не видит... дичок совсем... не привык к чужим.
— Дюдя, поди сюда, посмотри на меня, — позвал я его еще раз, но он упорно уцепился за плечо ее и не хочет повернуться...
Рая, как оказалось, приезжала к нам прощаться. Нашелся у нее наконец покупатель, которому она решила продать Ровное.
Она что-то долго беседовала по вечерам в кабинете с отцом и матушкой и прожила у нас еще с неделю уже при мне.
Я узнал также, что она хочет уехать и поселиться в каком-то монастыре и будет воспитывать там и Дюдю, которого все и у нас уж так называли.
Я не знаю, что это за совещания по вечерам у нее были с отцом и с матушкой, но, кажется, все по поводу того же самого, то есть продажи имения: они ей отсоветывали продавать его, а она стояла на своем — продать и уехать в монастырь.
Так с этим она и уехала.
На другой год, когда я был на каникулах в деревне и когда зашла как-то речь о Рае, она, оказалось, была уже в монастыре.
— А Дюдя где?
— С ней же, — ответили мне. — Она его воспитывает.
— А Марфуша?
— Она в городе живет.
— И Василий Прокофьич?
— И он тоже. У них свой домик там... Рая им купила.
— Все устроилось хорошо, — сказал отец.
После этого лета я все реже и реже слышал о Марфуше, ее сыне и Василии Прокофьиче. Рая давно умерла, и с ее деньгами случилось какое-то странное происшествие. Официально и досконально было известно, что деньги она все держала при себе в каких-то билетах, а между тем, когда она умерла, у нее оказалось всего-навсего что-то около тысячи рублей, билеты куда-то исчезли...
Я помню, об этом тогда все говорили, удивлялись, было даже что-то вроде следствия, но все это так и кончилось ничем.
— Так и должно было кончиться, — говорил отец. — Это всегда так бывает, и этим всегда кончается.
Считали, куда она могла девать деньги, сколько она, по словам монахинь, пожертвовала на монастырь, но это все-таки была далеко не та цифра, которая хоть сколько-нибудь походила бы на действительность.