— Завтра утром. Но почерк какой! Совсем мужской и, главное, замечательно красивый.
Но мы прождали ее с ним все утро — она не приходила.
— Надула она тебя.
— Да нет же.
— Ну отчего же нейдет?
— Не знаю, но только не надула. И не могла даже надуть. Мне рекомендовал ее исправник. Она очень бедная и рада работе.
Нечего делать, надо было опять идти доставать другого писаря.
— Да пойдем оба. Я тебя кстати и с исправником познакомлю — прелестный малый, — говорил мой приятель.
Исправник пригласил нас к себе наверх в кабинет и велел подать вина. Он устроил нам целое угощение, и так как беседа наша затянулась несколько, то он все посылал вниз за бумагами, ему их приносил какой-то Матвей Матвеевич, и он их подписывал.
— Дело с бездельем мешай — никогда ничего не испортишь. Вот я с вами беседую, а дела идут. Идут своим чередом — дела ведь тоже требуют движения... — говорил он, подписывая бумаги.
— Барышня-то эта нас надула ведь, не пришла. Обещала и не пришла, — сказал мой приятель.
— Да? — удивился исправник. — Это очень странно. Матвей Матвеевич, Липочка здесь?
— Никак нет-с, она дома занята: я вчера ей дал переписать.
— A-а. Ну так вот в чем дело! Вот кто виноват-то! — засмеялся исправник. — Она когда придет?
— Да теперь должна скоро прийти.
Мы пили уже вторую или третью бутылку, когда опять явился Матвей Матвеевич и доложил, что Липочка пришла.
— Зови ее сюда!
Через минуту Липочка, почти подталкиваемая Матвеем Матвеевичем, показалась в дверях.
— Липочка, — позвал ее исправник, — можешь переписать? Хочешь — хорошо тебе заплатят. Да чего ты? Поди сюда. Сюда, ближе.
Девочка подошла, не спуская с меня глаз.
— Что она на вас все так смотрит? Феномен ведь в некотором роде, ха-ха-ха... — смеялся исправник.
Мы стали ей говорить, что именно нам надо переписать и как скоро может она сделать.
Она посмотрела на Матвея Матвеевича.
— Я не буду ничего тебе эти дни давать, — сказал он, поняв, что она его спрашивает этим взглядом. — Берись, если хочешь, пиши, заслуживай.
— Берись, Липочка. Я уж тебе говорю, — сказал и исправник, — Больше нашего заплатят.
— Да она уж взялась, — сказал мой приятель. — Вот только не пришла-то сегодня.
— Ну, это Матвея Матвеевича вина. Больше он ей, вы слышали, эти дни не будет давать переписывать...
Мы сказали, чтобы она приходила непременно к нам — или вечером сегодня, или завтра утром, но только чтоб приходила наверно.
— Приду, хорошо, — проговорила она и, точно все еще боясь нас, быстро шмыгнула за дверь.
— Феноменальный ребенок! — начал опять исправник. — И можете представить — неизвестно, кто ее мать... Обыкновенно бывает наоборот — неизвестен отец. А тут наоборот: отец у нас же тут, в полицейском управлении, служит, а кто ее мать — никто не знает.
— Это как же так? — удивился я.
— А подите!..
— Может, она умерла?
— Ничего не известно.
— Да отец-то знает?
— Конечно, знает.
— И ничего не говорит?
— Ничего. Не скажу, говорит, и баста... Можно бы, конечно, узнать, да не хочется, знаете... очень-то уж наседать на него...
— Не надо, конечно. Ну, какое кому дело.
— То-то и есть. А человек он усердный и, знаете, этакий аккуратный, непьющий, ну я, признаться, и не трогаю его. Бог с ним. Ну кому какое дело?.. Но ребенок феноменальный! Совсем ребенок — и по мыслям, и по словам, да и так вообще, — но почерк!.. Матвей Матвеевич!..
Матвей Матвеевич явился.
— Есть у нас что-нибудь ею переписанное... девочки-то этой?
— Есть-с. Сейчас только принесла.
— Покажите.
Матвей Матвеевич принес, мы рассматривали все и удивлялись — действительно, удивительно.
— Талант, — сказал я. — У всякого свой.
— А, нет, — возразил опять исправник. — Талант талантом, но и выучка. Вы знаете, он ее с четырех лет начал учить... и выучил. Ребенок — но дни и ночи она у него просиживает.
— Она только болезненная, кажется, — заметил я.
— Болезненная — это верно, но зато и верный кусок хлеба у нее на всю жизнь теперь.
— А что это она... горбатая или сутуловатая, что это у нее?
— Это от сиденья у нее... Я вам говорю, с четырех лет он ее засадил.
— Это уж варварство.
Исправник вздохнул.
— То есть, как вам сказать?.. Вы не знаете их быта. Вы знаете, что писарь у нас получает?.. Ну, как вы думаете?
— Право, не знаю.
— Четыре рубля восемь гривен! А?! четыре рубля восемь гривен!.. Это при нынешней-то дороговизне! Ну-ка, попробуйте-ка, проживите-ка!.. Да еще с семьей! А ведь и он человек. Ну-ка, попробуйте-ка!
— Я видел домашнюю обстановку этой девочки, — сказал я, — я несколько раз проходил мимо окон их и видел. Страшная бедность.