Когда я узнал, что в этом только заключаются тетенькины дела с Анной Ивановной, я помню разочарования свои по этому поводу даже. Что ж тут такого? Что ж это они так скрывают? — думал я. Обыкновенные дела, и нисколько не интересные...
Когда после обеда мы пошли гулять, помню, я даже несколько разочарованным тоном спросил у сопровождавших нас гувернантки и няньки:
— Анна Ивановна ездит и узнает для тети Клёди, где продают людей?
— Да.
— И больше ничего?
— Ничего.
— А потом тетя Клёдя даст ей денег, она их ей и купит?
— Да.
— А потом их тетя Клёдя отправит в Саратовскую губернию к себе в имение, и они у нее там живут?
— Там и живут...
И в следующие дни, каждый день, и за обедом и вечером за чаем, я слышал всё те же самые разговоры тетеньки с Анной Ивановной о ценах на людей, о том, кто дешевле продает, у кого по таким-то и таким-то соображениям выгоднее их купить, и проч., и проч. Все то же самое, и ничего необыкновенного, ничего такого, что следовало бы скрывать от нас, и не скрывать даже — они, положим, не скрывали, — а считать неудобным или как бы неприличным говорить об этом при нас...
Но я все-таки продолжал их слушать, вникал в их разговоры, в надежде все еще сделать какое-нибудь открытие или хоть намек на то, что они, пожалуй, в самом деле имели бы основание от нас скрывать; но — ничего. Все фамилии помещиков и помещиц, у которых имеются, или они предполагают, что имеются, «для продажи» люди, возможные или невозможные цены, которые они за них запросят, разные соображения и хитрости, которые, по мнению тетушки, Мутовкина должна при своих разысканиях продажных людей и потом при торге с владельцами и при самой покупке пускать в ход, — и больше ничего. Однообразный, сухой, скучный, нисколько не интересный разговор.
Но вот, на третий или на четвертый день по отъезде отца с матушкой, за вечерним чаем я услыхал, что Мутовкина завтра куда-то уезжает и будет назад не ранее как дней через десять, и уезжает она по точно такому же тетенькиному делу — окончательно сторговаться и купить от ее имени две какие-то семьи мужиков или дворовых людей.
Тетенька делала ей наставление, Анна Ивановна слушала. Раз или два Мутовкина пыталась было ей возражать, но тетенька сейчас же ее осаживала.
— Ты уж слушай лучше, что я тебе говорю... Меня послушай, лучше будет.
— Ну, слушаю, слушаю, благодетельница, — сейчас же покорившись, говорила Мутовкина.
Мое внимание остановили, я помню, из этого их разговора только следующие слова тетеньки:
— Если за стариков и за больших будут ломить ту же цену — и не нужно тогда совсем... Бери одних детей. Эти мне еще сподручнее и лучше. Подождать каких-нибудь пять-шесть лет — и такие же работники будут, а цена совсем другая...
— Убыль бывает в детях-то, — заметила Мутовкина.
— Какая же убыль? Убыль бывает в грудных, а эти, ты говоришь, каких лет? Семи-восьми?
— Да, так, по виду годов по семи, по восьми.
— Ну так что ж. И отлично. Через шесть-семь лет — работники. Нынче ведь не как в старину. Нынче в пятнадцать-то лет он уж и пашет и косит...
— Да, это так.
— А в цене-то какая разница. За эту цену-то я пятерых детей могу купить.
— Как можно — разница огромная! — соглашалась Анна Ивановна.
— Ну, то-то и дело. А что на убыль смотреть, может, убыль будет, — так ведь это и большие умирают не равно. Это не узнаешь, кто дольше проживет, кто скорее умрет. Ведь вот Ларька-то федотовский какой казался здоровяк, что мы тогда за него триста рублей дали, а привезли в Саратов, заболел, и через неделю его не стало.
Тетенька при этом начала было даже фантазировать, как бы она, если бы это было можно, — да вот беда, не все соглашаются продавать, — накупила бы все одних малолетних, так, не меньше шести-семи лет, хлопот за ними много и, действительно, убыли больше, и как бы они у нее росли — совсем как молодые деревца, — а она бы на них смотрела... со временем все работники будут... заплатят за свой корм и за воспитание...
Она начала даже наставлять в этом Мутовкину, удивляться и выражать непонимание, почему это и как это все стесняются, не продают от отцов и матерей малолетних...
— Точно не все одно. Так же вырастут. При матерях-отцах только избалуются — больше ничего... Да вон у меня же в прошлом году одиннадцать сирот купленных — живехоньки все и гораздо лучше выйдут, я уверена, чем как при отцах-матерях растут! И в работу раньше пойдут. Им надеяться не на кого. На себя одних только и есть надежда...
Это я слышал в первый раз. До тех пор я не слышал, чтобы детей продавали... И потом, меня поразило лицо у тетеньки, когда она это все говорила. Лицо у нее было очень уж какое-то жесткое... глаза тоже узенькие-преузенькие сделались, а сама она улыбалась...