– Да вы что. Я же старый и слабый. Что я могу вам сделать? – по тону старика было ясно, что он сам не верит в свои слова ни на секунду.
– Больно богохульные речи у тебя. Не боишься, что сдадим тебя?
– А чего мне бояться. Я свою смерть знаю. И уж точно не от крамольных речей мне погибель. А вот вас ждёт учесть дюже неприятная. Особенно тебя, – он ткнул пальцем в тощего, отчего тот дёрнулся, словно от выстрела, и побледнел.
– Нет, н-нет... – залепетал тот. – Я ж-жеж во сне х-хочу! Д-давайте д-договоримся, н-ну пож-жалуйста! – Заморыш чуть не плакал.
– А ну заткнись! Окаянный старик! Пугать задумал?!
– Ну задумали, положим-то, вы. Как я усну, собрались убить и обчистить. Так что если хочешь, сынок, – обратился он к Грозе, протянув ему ладонь, -могу с тобой поменяться. Вот и будет тебе смерть во сне.
– Х-хочу, к-кон-нечно, х-хочу! – обрадовано закивал тот и, привстав, пожал морщинистую старческую руку.
Куст осмотрелся по сторонам. Ничего не происходило. Гром не грянул, ветер не налетел на поляну, задувая костер. Все также было тихо и спокойно, а на вечернем небе выступали первые робкие звёзды.
– Ну, а ты какую смерть хочешь?
Куст хмуро покосился и язвительно сказал:
– От старости, с добрым вином в руке.
– Отлично! – старик опустил руку за пазуху, – у меня тут, как раз, оставалось.
Ночное светило ещё виднелось над дальними исполинами, когда зарево начинало медленно заниматься над лесом. Краски становились всё ярче. У потухшего костра лежали двое. На лице худого навсегда застыла блаженная улыбка. Второй – сморщенный, с высохшей, посеревшей от прожитых лет кожей, мертвой хваткой сжимал винный мех.