На третий день "оковы разомкнулись", и Шустер испытал невероятное чувство свободы. Проснувшись, он сразу же стал искать Джахири, но её нигде не было… На мгновение он испугался, что та ему приснилась. Конечно же эту мысль Томас-Джой быстро откинул, ведь это именно она держала его за руку, не отходя от него ни на шаг.
В надежде увидеть Джахири, Шустер старался восстановиться как можно быстрее, чтобы к нему снова начали водить гостей. Его план удался: спустя несколько дней после частичного выздоровления, ежедневный поток восстановился, но его возлюбленной среди них не было. Он расспрашивал приходивших девушек о Джахири, но после инцидента её больше никто не видел, словно она сквозь землю провалилась. Кто-то даже предположил, что её поглотили, но Шустер в это не верил…
Не улучшало ситуацию и то, что хотя ему стало лучше, полностью голова у него не прошла. Время шло, но ничего не менялось, и остаточная боль все никак не уходила. Очевидно лабиринт таких вещей не прощал, и виновник был обречён страдать до конца своих дней…
Время без неё тянулось мучительно медленно, даже несмотря на то, что теперь у него было по три группы в день, вместо обычных двух. Он мог бы отказаться, но желание увидеть Джахири было столь велико, что он смирился и с тремя. Казалось, будто его сознательно изматывали, выжимая всё до последней капли… После последней, он всегда обессиленный валился спать, все из-за того инцидента, что сильно его подкосил. Теперь когда он готовил, мысли его путались и было тяжело сосредоточиться, а из-за того, что он пытался пересилить себя, только сильнее болела голова.
По расчетам Шустера уже прошло тридцать шесть дней его мучительной каторги, а ситуация с Джахири все никак не прояснялась… Он начал злиться и параноидально подозревать, что ему специально чего-то недоговаривают, поэтому Томас-Джой вновь попробовал так хорошо зарекомендовавший себя ранее шантаж. И это принесло свои плоды, он смог выбить ответ, но не тот, которого так добивался: ему признались, что даже если бы они что-то и знали, то все равно промолчали, ведь им запрещено об этом говорить.
Спустя еще десять дней, произошло неизбежное: стали появляться недовольные, в связи с посредственной едой и сервисом… Как будто сговорившись, девчонки подняли бунт. В ходе оскорблений, необоснованных обвинений и в большей степени из-за визга, особенно мучительного для человека с головной болью, он схватил особенно шумную девушку за руку против её воли. Естественно, кара от лабиринта последовала незамедлительно…
После этого происшествия, он стал непредсказуем и неосторожен: наказания хлынули одно за другим…
Каждый день Томас-Джой перебирал её записочки и прокручивал в голове одно и тоже. Одно и тоже, день за днём, группу за группой. Он настолько сосредоточился на своих мыслях, что даже не сильно бушевал, когда его главное сокровище в виде её писем куда-то исчезло. Очевидно, все эти наказания каким-то образом влияли на его мозг, и, сам того не желая, он постепенно начал забывать основы, присущие любому человеку и постепенно рассудок покинул его окончательно…
— Вода… Нет… Сода… Нет. Точно без этого, она не любит… Что там ещё было? Нужно повторить, нужно снова их сделать. Нужно снова сделать блины. Нужно сделать много блинов!
Джахири так и не появилась, а единственное о чем он мог думать, это о том, как бы не забыть рецепт её любимого блюда, из-за которого и произошел его первый инцидент…
Глава 20. (Посылка)
— (Я… Что со мной?) — Не смог открыть глаза Скиталец.
— Здравствуйте. — Раздался незнакомый голос мужчины.
— Да чтоб вас! — Вскрикнула Мика. — Да, как вы так подкрадываетесь? Я вас вообще не замечаю!
— (Вас? Их что много?) — В полудреме размышлял юноша.
— Извините. — Тут же с сожалением попросил прощения мужской голос. — У меня…
— Посылка для Скитальца? — Перебила его юная особа.
— Да. — Почти радостно подтвердил он.
— Вот он… Можете отдать посылку мне, я ему передам. — Пообещала Мика.
— Извините. — Виновато отказался незнакомый голос и судя по удаляющимся шагам, ушёл.
— (Почему он не подождал? Спроси, что за посылка! Ай! Что это?! Почему так больно! Ай…) — Юноша хоть и был где-то на границе между бессознательным и реальным, однако эту боль ощущал отчётливо. — (А! Чёрт… Я…)