- Не лезь! - ору на Атласа.
Кошка приближается со спины к дрожащей Анне, встаёт к ней вплотную. Раненый хрипит и ноет, всаживает в ногу дротик с обезболивающим. Рыжая Маска опять смотрит на меня, не на Рензо. Я уверен, я кожей чувствую этот гнусный взгляд. Маска складывает ладонь в кулак и дует в него, как фокусник, затем раскрывает бутон пальцев, словно выпускает невидимую птицу. Я помню этот жест, я знаю, кому он принадлежит. Снова выстрел из револьвера. Пуля рикошетит за спиной и пробивает обшивку дирижабля. Леди Анна безучастно смотрит на свой живот: бирюзовое платьице напитывается густой кровью. Маска оставляет оружие и прыгает навстречу ветру, и Анна падает на холодный металл, хватаясь за живот, закрывает затухающие глаза - она медленно умирает.
В тесном медицинском отсеке не протолкнуться: хирург и три помощника копошатся над тающим телом Анны. Её отец сидит в кресле напротив - ему только что вкололи стимулятор сердца, иначе бы он не выдержал. Появляется разгорячённый Рензо.
- Мразь! - выплёвывает он и хлёстким ударом рассекает мне скулу. Голова едва удержалась на плечах, и на том спасибо.
- Прости, я просчитался.
- Ты, сукин сын, будешь отвечать перед судом Конфедерации за свою выходку! Почему ты не дал мне вмешаться?!
- Убили бы и тебя!
Рензо с болью смотрит на операционный стол и копошащихся эскулапов. Всё бессмысленно, ничего не поделать. До ближайшей посадочной полосы полчаса лёту, а девчонка умрёт от потери крови за считанные минуты. Если я не вмешаюсь.
- Где раненый? - спрашиваю у Рензо. Маска оставил мне шанс, он не просто так стрелял в Анну.
- Какое тебе дело?
- Где он?
- Внизу, у механиков.
Узкая и душная каморка служит чем-то вроде комнаты отдыха: на стене красуются плакаты с обнажёнными грудастыми бабами в самых непристойных позах, воняет табаком и спиртом. Свет приглушён на всей палубе, горят красные аварийные огни. Раненый прикован наручниками к стальному, приваренному к обшивке станку. Рабочие нехотя поглядывают на меня, беспокойно покуривая в сторонке, они только что пережили потрясение, побывав в самом быстром плену в истории. Прикрываю за собой картонную дверь, щёлкаю шпингалетом. Горе-грабитель постанывает, сопит. Его раны обработали, затянули жгутом. Его самого напичкали пенициллином.
- Кто в тебя стрелял?
Мотает башкой, говорит, что не знает. Или не скажет?
- У меня мало времени, - давлю коленом на его шею так, чтобы дышать стало невыносимо, - отвечай!
- Вепрь, - сипит сквозь боль, - слышь меня? Вепрь, говорю.
- Какой ещё вепрь? - убираю колено.
Он глубоко вдыхает, кашляет и морщится:
- Степной. Слыхал о таких? Вот же-ж паскудина оказалась, тьфу.
- Зовут его как?
Снова мотает башкой, не знает.
- Ну, тогда без обид, - говорю и надавливаю коленом изо всех сил.
Парень брыкается, хватает руками воздух, шипит и, наконец, успокаивается. На мгновенье закрываю глаза, потому что не хочу смотреть на их пир, на то, как антрацитовые жадные щупальца с раздражающим зудом просачиваются из моих кожных пор, на секунду замирают в невесомости и впиваются в умирающее тело, обмусоливая каждый его клочок, напитываясь угасающей силой. Жирные и довольные чернила возвращаются, всасываются в моё чрево, принося безудержное наслаждение, которое не сравнится ни с каким сексом или наркотиком. Заряд внутри меня искрит, играется, просится наружу. Я могу сохранить его, использовать позже в угоду будущих побед. Но меня ждёт леди Анна, она ещё жива.
Выгоняю всех из мед. отсека, скидываю пиджак, ослабляю галстук. Росс Стайл спит в кресле и ничего не испортит. Врачи спорят, уверяют, что ничего уже не поделать, я велю им заткнуться и ждать снаружи.
Милая девочка. Ты станешь отличной мамой, а потом и бабушкой. Будешь жить долго, не сомневайся. Снимаю перчатки и прикладываю ладони к её груди. Тут свет яркий, назойливый. Прошу зуверфов - моих гнусных чернильных друзей - его приглушить. В помещении проносится едва уловимая взору тень, скачок напряжения, щелчок - и нас обступает тьма. В темноте вершится воскрешение, искра разгорается, подневольные зуверфы вынуждены подчиняться и возвращать этому телу жизнь, латать его кровоточащие раны. Чувствую сопротивление, словно что-то внутри этого нежного искалеченного тела против вмешательства. Концентрируюсь, сил потребуется куда больше - это не хило выматывает. Зуверфы бесятся, шныряют по её чреву, залезают в почки, желудок, облизывают печень. Сопротивление, упрямство, безволие. Девчонка хочет жить, нет сомнений, но что-то мешается, словно заноза, засевшая где-то очень глубоко. Ещё усилие, настойчивее, надавите, быстрее! Зуверфы вне себя, я заставляю их вкалывать, потеть, искать язву, и они видят её - опухоль, тошнотворная и неестественная, рак души. Вырезать! Убрать! Мерзопакостная зараза просачивается через рану чёрной склизкой жижей, вываливается на операционный стол, смахиваю гадость на пол, и она тает, как снег под жарким солнцем. Тело девочки понемногу теплеет, а разорванные пулей сорок пятого калибра ткани начинают срастаться. Кровяные тела насыщают обокраденную кровь, сердце принимается за дело. Дыхание сначала учащённое понемногу выравнивается, и Леди Анна открывает мокрые от застывших слёз глаза.