- А Джулию с какого раза опознали? - спрашиваю.
Бипстон пожимает плечами, затем выдаёт:
- Она ж красотка, долго выяснять не пришлось.
Я киваю и, забрав папку, иду к выходу. Бипстон хватает меня за руку, и в это мгновенье я вижу то, чего видеть точно не хотел. Происходит слабый разряд тока, опускается занавес, и я различаю обрывки суматошных, противных кадров. Это как заклинивший диафильм, когда картинка меняется слишком быстро, щёлкает и щёлкает, но суть всё равно ясна. Гнилая ткань, гнилые чёрные альвеолы, которые вот-вот рассыплются, как пепел кострища.
- Хотите бесплатный совет от тёртого калача? Не лезьте в это дело, мистер, поверьте моему опыту.
- Бросай курить, Бипстон. У тебя эмфизема, и если сегодня же не завяжешь, то кашлять больше будет нечем. Прощай.
Выхожу из бара на влажный хмелящий воздух. Надеваю перчатки. Однажды я ненароком коснулся руки светловолосой девушки. Будоражащие видения промчались словно локомотив, и я с тревогой взглянул на неё. Она понятия не имела, что завистница каждое утро точит лезвие отцовского стилета, уединившись в подвале, пока машинка стирает бельё. Завистница - её сводная сестра - проводила с клинком сладострастные минуты и воображала его в деле: мечтала о прекрасном белом лице со слипшимися от крови волосами, уткнувшемся в изрытую ногтями землю. Блондинка лучезарно улыбнулась, но я не остановился, не предупредил её, как бы странно всё не прозвучало. С тех пор я ношу перчатки из плотной воловьей кожи, которые уже похрустывают и воняют, но оберегают меня от чужих бед. Бипстону повезло, у него есть время, чтобы отойти от края, но я уверен, что скоро «Генц Трибун» будет искать нового фотографа.
Возвращаюсь в номер, принимаю душ и, освежившись, раскладываю фотографии на кровати. Осматриваю каждый миллиметр в надежде найти любую закавыку. Не проще ли увидеться с Кардицом и всё расспросить у него? Меня беспокоит Рыжая Маска на дирижабле. Ограбление - хрен с ним, привычное дело в условиях партизанской войны на границе с извечным врагом. Но Маска знает о моих талантах и страхах. Я не мог лететь из Маникура на разовом гироплане, потому что до ужаса боюсь высоты, и единственный выход - каюта дирижабля. Выходка с Анной - это импровизация. Он до последнего выбирал, кого прострелить, чтобы раззадорить меня и намекнуть о скорой встрече. Грёбаный носок даёт мне отличную идею. Носок на фото короткий, будто мал. Две синие полоски, а между ними вышитое клеймо фабрики «СепПралиш». Там Джулия заказывала униформу для рабочих отцовского завода. Однажды по ошибке прислали контейнер с подростковой одеждой. Джулия передала партию госпиталю Асмиллы. Кидаюсь к телефону на тумбе, набираю, прошу соединить с госпиталем. Напоминаю, что я стажировался у них, касаюсь давнишней истории, но меня заверяют, что всю одежду госпиталь шьёт сам, а пожертвования передаёт в больницы и в детские дома. «В какие?» - «Их несколько», - отвечает раздражительный голос в трубке. «Где?» - «Ближайший - это лечебница Нуттглехарт. Как раз лет пять назад мы с ними сотрудничали, но потом разладилось», - сообщает голос. «Годится», - говорю и вешаю трубку.
Последний монорельс громыхает над крышами города. Звоню на рецепцию, прошу разбудить меня в пять утра и ложусь спать. Первый поезд отходит в шесть. Наутро сажусь в него, хотя боюсь опоздать к назначенному Кардицем часу. Поспать, как следует, не удалось: мучили скверные мысли и образы. На улице едва рассветает, в вагоне ещё не натоплено, так что кутаюсь в пальто, прячу красные уши. Станция «Киртас». Выхожу, иду мимо величественного стадиона, спускаюсь к первым стенам Вардбита. С высоты эта громада кажется мрачным монолитом, но если ближе - череда запутанных коридоров. Когда гермоворота оказываются за спиной, из темноты ко мне подмахивает мальчуган в прохудившейся телогрейке. «Куда надо?» - спрашивает. Говорю, что точно не знаю, но это колодезный двор, там в прошлом году нашли труп богатой девушки. Мальчуган кивает и протягивает крохотную ладошку. «Три стата и покажу». Возмущаюсь и заявляю, что дорого. Мальчуган отмахивается и намеревается вернуться в темноту. «По рукам, сдаюсь - веди». Мальчишка забирает деньги и предупреждает: «Не отставай».
Мы несёмся по чёрным проулкам Вардбита, как гончие. Верчу башкой, только бы не упустить юркого мальчишку. Вяло разгорается день, в незанавешенных квадратных пустотах жилищ дети разжигают керосиновые лампы и коптящие лучины. Жирная баба опрокидывает ведро с помоями на загаженную кирпичную мостовую. Мраморные блоки с отверстиями для света никогда не обрываются, а перетекают из одного в другой, вырастают и уменьшаются, меняют оттенок, но никогда не светлее грифельного. Справа застрекотал ткацкий станок, вовсю гудит прядильная машина, сутулый иссохший грузчик перекуривает, растяпав самокрутку. Местные осознанно загнали себя в гранитное гетто. Пусть сыро, грязно и отвратно, но руки заняты, и дети растут. Из люков торчат трубы, которые вываливают плотные сизовато-молочные облака. Под хлипким кирпичом и асфальтом сокрыт истинный Вардбит: муравейник, где торгуются, будто на базаре, и подыхают от чахотки под терпеливым присмотром крыс.