168. Бог приличнейшим образом положил преграду злу в людях тем, что даровал им ум, ведение, разум и различение добра, чтобы, познавая зло и что оно вредит нам, мы убегали его. Но безумный человек идет вслед зла и даже величается им, и как бы в сеть попавшись, бьется он, будучи опутан им внутри и не имея сил возникнуть когда–либо из–под него, чтоб увидеть и познать Бога, все создавшего во спасение и обожение людей.
169. Смертные должны заботиться о себе, зная наперед, что их ожидает смерть. Ибо блаженное бессмертие бывает уделом преподобной души, когда бывает доброю, и смерть вечная сретает ее, когда она бывает злою.
170. Когда склоняешься на свое ложе, со благодарением воспоминай в себе благодеяния и Промысл Божий. Тогда, исполненный этим благим помышлением, ты полно возвеселишься духом и сон тела будет для тебя трезвением души, смежение очей твоих — истинным видением Бога, и молчание твое, будучи преисполнено чувством блага, от всей души и силы воздаст восходящую горе — сердечную славу Богу всяческих. Ибо когда нет в человеке зла, тогда благодарение и одно, паче всякой многоценной жертвы, приятно Богу, Ему же слава во веки веков. Аминь.
Вопросы святого Сильвестра и ответы преподобного Антония
Предлагаемая книга — переводная, составленная по греческим источникам: по «Четырем беседам Кесария» — брата святого Григория Богослова. У славян она появилась едва ли не с началом их регулярной письменности, или, как иначе это называют, с «эпохи расцвета болгарской книжности» (X век). Книга надписана именами святого Сильвестра — папы Рима — и преподобного Антония — отца монашествующих; оба не только «отцы множества», но и мужи, преуспевающие в благочестии. Но святому Сильвестру, чей день заполнен делами, попечением о кафедре, о граде, о соседних епископах и всей Церкви, невозможно было обдумать многие мудрые вещи, тогда как преподобному Антонию в его пустынножительстве открывается будущее, открывается свершающееся в мире.
Вопросы собеседники обсуждают самые различные — от физических до нравственных. Такая пестрота вопросов была свойственна тем благочестивым мужам, кого в Византии называли философами; они писали небольшие, как письма, трактаты. Философской жизнью называли жизнь подвижническую и созерцательную, ибо ею не движет ничто более, кроме любви к Премудрости — Христу. А если обсуждаются вопросы, то это означает возможность сделать книгу центром, как централен тот, кто отвечает на вопросы. А центру уже не страшна никакая ересь, из центра можно возглашать и проповедь, и апологетическую речь, и речь об истории и образах. Так и перевод этого сочинения послужил основой для создания Толковой Палеи, то есть толкования на трудные места Ветхого Завета, который мы помним и ежедневно читаем.
Конечно, многие космологические, анатомические и другие представления, высказанные в этой книге, устарели. Но дело даже не в том, что в те времена больше думали о правости поведения человека, чем о правильности наблюдения, а в том, что выслушать было важнее, чем самому сказать. То, что небо может открыться, интереснее, чем то, что человек может полететь в небо.
В прошедшем веке довольно много работ написано о «средневековом мышлении и умозрении», в котором логическая необходимость переходила в нравственную, исток вещей был и истоком смысла, а стройность устроения соответствовала стройности постижения. Но нельзя только любоваться чужим, ибо это будет несколько святотатственно. Но как же сделать, чтобы мы действительно откликались праведным мужам древности и чтобы наша жизнь была ответом для находящихся в недоумении? На некоторые пути, надеемся, наставит переведенный нами текст, в котором «ответом» называется действие, а словесный ответ называется просто речью.
Еще святой патриарх Фотий писал о греческом источнике, что «он ясен по выражению и часто изящно обновляет слова к поэтичности, и сочетание слов у него общепринятое…» («Библиотека»). Поэзия знает необходимость (жесткое деление на строки, рифму..X ради свободы. Здесь эта необходимость заключена в самой форме диалога и аллегорического толкования Писания, а освобождение происходит в самом очерчивании фразой возможностей для мысли: рассуждение построено так, что оно «независтно» (независтный — ц. — сл. — щедрый) оставляет свободные и ясные пространства, «словесную Фиваиду». А само построение аргументации позволяет ориентироваться.