Руки Менделя безвольно, медленно стали сползать с Ульяниных плеч. Он смотрел куда-то мимо нее в бесконечность.
Может быть, там, за пределами планеты Земля, на которой они живут, можно найти ответ на вопрос: зачем, для чего и кому это нужно было?
Внезапно налетевший вихрь спиралью подхватил оставшиеся с прошлого года сухие листья и погнал их вдоль аллеи к скамейке, к их ногам. А из длинных черных репродукторов раздавалась всем известная в этой стране и даже за ее пределами песня.
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой
Выходила на берег Катюша,
На высокий, на берег крутой...
Порывы ветра временами уносили в сторону мелодию песни и она то пропадала, то опять возвращалась.
...от Катюши передай привет,
...Пусть он землю бережет родную,
А любовь Катюша сбережет.
Эй, друг любезный, мы живем только раз
Шкасы, шкасы - они кругом - на полу, на стеллажах, на верстаках. Зачем так много? Нужно ли такое количество? В течение дня непрерывным потоком подают алюминиевые заготовки и кладут на рабочие места. Там их склепывают специальным пневматическим инструментом. Цех длинный и много верстаков. С полсотни пневмомолотков создают такой шум от постоянного переключения воздушной струи и такой пулеметный треск при склепывании, что приходится держать рот открытым, чтобы сохранить ушные перепонки. Рабочих такого цеха называют глухарями. И, в самом деле, проработав в этом цеху лет пять, в значительной степени теряешь слух.
"Сколько, интересно, шкас на каждом бомбардировщике? - думал про себя Мендл, крепко сжимая в руках один из них. - Ну, пусть двадцать. Нет, возьмем по максимуму - пусть целых сто штук. Каждый из них удерживает по одной бомбе. А сколько их в день сходит с одного нашего верстака?"
Много раз Мендл пытался подсчитать, сколько же бомб несет на себе самолет и сколько самолетов нужно иметь, чтобы использовать такое огромное количество шкас, и каждый раз он от усталости терял нить и так и не смог, даже примерно, оценить эту устрашающую силу. Она казалась ему огромной.
Конечно же, после всего того, что он видел на заводе, не могло быть никаких сомнений в непобедимости Красной Армии. И он верил каждому слову, сказанному по этому поводу по радио, на митингах и написанному в газетах. Вот только - Финляндия... Наум... Как это могло случиться?
Чего-чего, а у Менделя было масса времени, чтобы размышлять, думать, вспоминать. Восемь часов на ногах.
Почти неподвижно, на одном месте удерживать руками дрожащий, дребезжащий очередной длинный шкас, зажатый внизу в тисках, пока мастер склепывает его. Потом разжать тиски и закрепить его в другом положении.
Порой ему казалось, что он обречен на пытку оставаться неподвижным в раскалывающем мозги окружающем треске подобно связанному по рукам и ногам легендарному бунтарю Пугачеву, которому, после его поимки, методично спускали на лоб по одной капле воды. Придя после завода в институт, он часто засыпал на лекции от усталости. Поэтому он старался занимать место где-нибудь подальше от кафедры, чтобы не быть замеченным.
Постояв так с месяц у станка, Мендл попросил своего мастера:
- Дядя, Савва, пожалуйста, дайте поработать с молотком.
Но дядя Савва был неумолим.
- Эге, друг! Тебе еще трубить и трубить в учениках. Ты думаешь ставить заклепки что тебе картошку сажать? Нет, брат, ошибаешься. Шкасы должны срабатывать точно и сбросить бомбу в определенный момент. Соберешь с перекосом - и вот тебе отказ. А еще ОТК ставит клеймо, по которому и видно, кто допустил брак. И тут-то к ответственности привлекут кого? Не тебя, конечно. Какой с тебя спрос-то?
Менделю оставалось тяжело вздохнуть и браться опять за свое дело.
В недавнем прошлом положение его вдруг оказалось просто критическим.
Он уже был на втором курсе и все вроде шло более или менее нормально. Получил он, вместе с Сережей и Петром, место в общежитии, где, конечно, условия жизни были неизмеримо более благоприятными. Учился он средне, но этого было достаточно для получения стипендии, хотя один раз пришлось все-таки пересдавать пресловутую химию.
И вдруг, откуда ни возьмись, опять возникла угроза остаться без средств для продолжения учебы в институте.
Еще в сентябре сорокового, когда Мендл был на первом курсе, пришло известие о том, что Гитлер напал на Польшу. Тогда никто еще не думал и не верил в то, что это начало неслыханного мирового пожара. Потом Финляндия, раздел польских земель между Германией и СССР. А вслед за этим, словно снежный обвал, - падение Чехословакии, Голландии, Бельгии, Франции...
Страна насторожилась, напряглась, и все, что можно и что нельзя, поставлено было в подчинение главной задаче - защитить ее от возможной агрессии, несмотря на мирный договор с Германией.
Газеты и радио стали усиленно готовить население к новым жертвам, которые необходимо принести для повышения обороноспособности страны.
Одним из первых шагов был призыв в армию студентов 1921 года рождения. А через год и другое, что тоже касалось студенчества.
Сначала шумная кампания, направленная против нерадивых, несознательных студентов. Народ и страна создают им все условия для успешной учебы, а они не проявляют необходимого чувства ответственности перед страной, не посещают регулярно лекции, ведут образ жизни, не совместимый с моральным кодексом советской молодежи. К обсуждению этого вопроса на страницах газет привлекались представители самих различных слоев населения и в первую очередь рабочие и крестьяне.
И вот, наконец, постановление правительства, которое вынудило значительную часть студенчества оставить учебу. Оно гласило о том, что право на стипендию имеют лишь студенты-отличники.
Мендл решил перейти на вечерний факультет, а днем работать. Еще, слава Богу, администрация института не требовала освобождения места в общежитии в связи с переходом на вечерний факультет. На вечернем отделении химического факультета не было и, следовательно, можно поменять специальность. Однако найти постоянную работу было непросто. У многих руководителей уже создалось определенное отношение к студентам, и их на работу старались не принимать.
Ульяна оказалась верным, надежным товарищем. Как только она узнала о новом постановлении, она примчалась в общежитие к Менделю и предложила ему пойти на тот же авиационный завод слесарем-учеником. Зарплата ученика на оборонном заводе вдвое превышала размер стипендии.
Сама она еще летом при попытке поступить в гидромелиоративный институт набрала такое количество баллов, которое позволяло ей быть зачисленной лишь на вечерний факультет, чем она и воспользовалась, оставаясь работать на авиационном заводе.
Всю зиму Мендл так и простоял учеником, пока, наконец, дядя Савва не разрешил ему взять пневмомолоток в руки и собрать пару шкасов. Так постепенно он стал самостоятельно выполнять эту работу за соседним свободным верстаком.
Мендл стал меньше уставать на работе, настроение его намного улучшилось, учиться стало легче - лекции воспринимались с меньшим напряжением.
Но вскоре его подстерегала еще одна неожиданность. По не известной никому причине весь завод был остановлен. Производство самолетов прекращено. Завод секретный и, следовательно, никаких официальных объяснений сразу не последовало. На работу по-прежнему все обязаны были приходить вовремя и также вовремя уходить. Целыми днями все слонялись без дела по цеху - играли в домино, карты, читали газеты. И так было месяца два. Мендл изнывал от бездействия, еще больше уставал, чем раньше. Весь день поглядывал на часы и поражался, почему так медленно проходит время.
В начале июня был созван митинг, на котором было объявлено, что самолеты, которые завод делал до сих пор, устарели и предстоит срочно, в ближайшее время, освоить новую модель. Выступавшие призвали рабочих и служащих не расхолаживаться, соблюдать дисциплину и приложить все свои усилия и талант для скорейшего освоения нового изделия. А один из ораторов, секретарь партийной организации, сказал в заключение своего выступления следующее: