- Я побежала к реке, к ней. Издалека увидела Леночку на берегу, у самой воды. Ручонками она растирала слезы на глазах. Она боялась идти к домам, где стреляли. Я не успела, Мендл, не успела... Из-за дома вышли Чумак и Осадчий, и я услышала: "Дивись, жидиня плаче! Ну-ка, прiстрели ii, Павло." Я стала, как вкопанная. Неужели они способны на это? И грянул выстрел... Замолкла девочка...
Плач прерывал рассказ.
- Кто этих иродов рожал? Какая мать? Пристрелили девочку и ушли не глядя. Я подошла, Мендл, подошла... Леночка лежала у самой воды, раскинув ручонки. Беленькие ее волосики развивались в окровавленной воде... Волны ее ласкали... Последний раз... ее ласкали. Не дали мне эти скоты ее похоронить...
Мендл шел по холмистому Волынскому полю, изрезанному глубокими оврагами. Стояла ненастная погода с дождями и сильными ветрами. Ноги разъезжались в мокром, липком украинском черноземе. Вокруг - унылое, безлюдное поле с серым облачным небом над ним. Все это казалось ему чужим, враждебным.
Как он любил эту землю раньше! Раздольные, широкие, залитые яркими солнечными лучами холмы, разукрашенные полосами самых различных цветов и оттенков: яркой зеленью многолетних трав, пылающей желтизной медоносной гречихи, золотом колосовых. Упругий степной воздух звенел разноголосым пением птиц, ласкал теплым, нежным ветерком.
Загадочными были глубокие овраги. Они зарастали летом густым кустарником. И однажды, в тридцатиградусную июньскую жару, играя со своими товарищами в войну, Мендл обнаружил на дне оврага, в почти непроходимых зарослях, большую глыбу кристально чистого, ослепляюще белого снега. Какое сильное впечатление это на него произвело!
А сейчас он устало плелся по грязной немощеной дороге, с трудом вытаскивая дырявые сапоги из глубокой, липкой грязи. Вокруг тоскливое пространство, затянутое густыми испарениями.
Временами на него надвигался приступ горя, и он обхватывал обеими руками живот, будто его только что полоснули ножом, и так, согнувшись вдвое, долго стоял, словно подпиленное дерево, на пустынной дороге посреди степи.
Мендл обошел несколько деревень, заходил к знакомым людям. Уже сутки, как он ищет, кто бы ему рассказал о судьбе матери и сестер. Говорили, будто бы кто-то из них спасся и прячется в Ружине или соседней деревне.
Фаня, Соня, дяди Меер, тетя Лея погибли... В числе других они остались стоять на площади. Их окружили, потом увезли в лес и там расстреляли.
Наступили сумерки, когда он, наконец, добрался до окраины Ружина.
- Здравствуй, Мендл! - услышал он знакомый голос и то, что он увидел, привело его в замешательство.
У обочины дороги стояли Леня Гусько и Борис Грыбинский. Зримое напоминание о лучших школьных годах! Мендл почувствовал, что у него прямо на глазах, только что, отобрали счастливую судьбу и тут же наделили другой, невольничьей судьбой смертника. Но не только это его взволновало.
Он смотрел на своих бывших друзей и думал. Есть ли на свете незыблемые ценности, в которых можно твердо верить? Если нет, то как жить? Можно разувериться в идее, философии, учении. Это тяжело и трагично. Но когда вчерашний товарищ совершенно неожиданно переходит на сторону смертельного врага?! Кому тогда верить? С кем вместе идти дальше по земле? Что вообще ожидает людей в будущем?
Стоит, сгорбившись Мендл под тяжестью своего несчастья в рваной нараспашку телогрейке, в грязных сапогах, и смотрит из-под бровей на двух бывших своих школьных друзей. Они сами остановили его и поздоровались с ним. Это его удивило. Борис Грыбинский и Леня Гусько... Вот так встреча! Как же они одеты, словно не огонь войны полыхает кругом, а наступила, наконец, эра мира и процветания.
Мендл интуитивно выпрямился. Выглядеть несчастным перед ними? Такого он подарить им не может.
Молча измерили глазами друг друга. Потом Борис сказал:
- Если ты ищешь своих, то Голда жива. Была у Гали Кажукало. Теперь не знаем - отправилась искать тебя. И еще. Лучше тебе на глаза Рудько не показываться. Обещал повесить тебя на первом же суку. Будь здоров, Мендл.
Борис подал знак Лене, и они двинулись вдоль улицы.
Некоторое время Мендл оставался стоять на месте. Он смотрел им вслед, ошеломленный полученным от них неожиданным известием.
В окнах света не было. Мендл подошел близко к двери. Он услышал еле различимые тихие голоса, плач. Знакомый голос перевернул ему душу. Он пошатнулся и ухватился за косяк двери. Не мог сдвинуться с места. Закричал:
- Голда, Голдочка, это ты?! Дорогая, ты жива!
Мендл ринулся к сестре. Обнявшись, они стояли долго и молчали.
От Голды Мендл узнал, что мама и Люся погибли на мосту.
Всю неделю Мендл с Голдой скрывались у Анны Ефимовны.
Мендл твердо решил уйти с Голдой к линии фронта и по возможности пересечь ее. Они тщательно готовились к этому. За это время Анна Ефимовна достала для них соли, спичек, сала, одежду, подробную карту Украины, по которой был определен маршрут. Предстояло пройти более восьмисот километров пешком.
В один из последних дней Анна Ефимовна вернулась из местечка сильно взволнованная.
- Что с вами, Анна Ефимовна? - забеспокоилась Голда. - Что-нибудь случилось?
Ответ последовал не сразу.
- Сегодня утром были развешаны обращения к жителям Ружина о том, что переводчик гебит-комиссариата Беридзе - по фамилии он, оказывается, грузин предал интересы великой Германии, стал на сторону бандитов-партизан, действующих в районе, и что за содеянное преступление он будет повешен завтра на базарной площади. Далее предлагается всем жителям прибыть на место казни в назначенное время. Вот так-то вот.
- А мы-то боялись говорить с ним, - сокрушалась Голда. - Он ведь нам раньше других рассказал о наступлении наших войск под Москвой, а мы не поверили ему.
- Говорят, - продолжала Анна Ефимовна, - Беридзе из военнопленных. Попал в лагерь. Эсесовцы приняли его за еврея и стали избивать. Чуть не убили. А он им на чистейшем немецком: снимите штаны и убедитесь, что не обманываю. Они его и взяли в переводчики.
- Анна Ефимовна, нам нужно как можно быстрее уйти из Ружина, а то еще накличем беду на вас, - забеспокоился Мендл.
- Слушай, Мендл. Завтра, надо ожидать, будет усиленное патрулирование, и вам нужно быть особенно осторожными. Если кто появится на дороге, уходите на чердак. Там угол завален барахлом. Спрячьтесь там. А я пойду на площадь.
Как рассказывала на следующий день вечером Анна Ефимовна, Беридзе, когда ему набросили петлю на шею, успел крикнуть: "Да здравствует советская родина! Да здравствует Сталин!"
Наступил день, когда нужно было прощаться. Анна Ефимовна подошла сначала к Менделю, обняла его, потом к Голде.
- Чувствует мое сердце, что вас ожидает удача. Счастья вам! Был бы Аврамович с нами, может быть, придумали бы что-нибудь другое для вас. Все еще надеюсь, что он жив. Все пороги НКВД обила в Киеве, Москве, - ничего мне, проклятые, не сказали.
Постояла Анна Ефимовна, подумала, махнула рукой, подошла к шкафу, открыла дверцу и вытащила какие-то бумаги.
- Возьмите - это Юрины и Тамарины справки о том, что они жители Ружина. Они вам пригодятся. У вас ведь нет никаких документов. Запомните - теперь вы Винничуки - Тамара, Юра. Я говорю вам: "До свидания".
В холодную дождливую ночь две нагруженные тяжелыми котомками фигуры уходили на восток.
За спиной, во мраке глубокой ночи, оставалось безлюдное, полностью уничтоженное местечко, на базарной площади которого при тусклом фонаре печально раскачивался на ветру повешенный человек, охраняемый часовым с черной свастикой на рукаве.
Это был год, когда злейшие, невежественные, тупые силы окончательно уничтожили неповторимую, своеобразную цивилизацию еврейских поселений, создавшей целый ряд непревзойденных ценностей для всех людей на земле.
К своим
Темные воды Днепра мощным потоком торопливо стремились к морю. Осталось совсем немного времени до зимних холодов, которые могут сковать реку. Яркая, полная луна щедро освещала широкую движущуюся стихию и высокий правый берег, рассеченный глубокими балками, обросший мелким кустарником. Дул восточный ветер, и волны, словно живые существа, одна за другой выныривали из водной пучины, вспыхивая отраженным лунным светом.