Через несколько минут брат и сестра бросились друг к другу в объятия. Голда судорожно обнимала Менделя и безумным шепотом без умолку говорила.
- Нет, нет, что ни говори, Бог все-таки на свете есть. Теперь мы вместе! Мендл, Мендл, дорогой мой! Эта ночь чуть с ума меня не свела. Я ни на минуту не сомкнула глаз. Я молила Бога, и он нам помог. Он услышал мой голос. Это судьба. Мы должны спастись. Вот увидишь, все будет хорошо. А теперь - тихо! Сиди в нашей комнате. Никто не должен знать, что ты вернулся. Галя, Галя... ни в коем случае она не должна знать! Сиди тихо.
Голда замолкла, остановив свой взгляд на брате.
- Мендл, смотри, ты ведь уже седеешь!
Брат давно уже заметил седину на виске у сестры, но щадил ее и ни разу ей об этом не говорил.
Тревожно и томительно проходило время. Гул артиллерийской канонады с каждым днем усиливался. Временами над деревней проносились советские штурмовики. Где-то на юго-западе они с устрашающим ревом тяжело разворачивались, извергая смертоносный огонь, после чего оттуда доносились глухие звуки бомбовых ударов и пулеметных очередей. По дороге вдоль деревни на запад уходили немецкие пехотинцы, моточасти.
Как-то, наткнувшись в сенях на Голду, Галя громко, со злостью раскрылась перед ней.
- А-а-а! Обрадовались!? Думаете, не знаю, кто вы? За дураков нас принимаете, жиды проклятые! Все равно вам будет хана! Ну, отступят немцы немного зимой, - придет лето, и они опять покажут свою силу. Под Москвой чуть отступили, а потом рванули до самого Сталинграда и Кавказа. Советам все равно не устоять! Так что напрасно радуетесь!
Голда молча прошла мимо разъяренной соседки в свою комнату. Мендл сидел в углу и чинил свои сапоги.
- Ты слышал? Сиди тихо. Может, Бог даст, скоро придут наши.
Ранним утром, когда рассвет только занимался, они услышали за окном радостный громкий крик:
- Красноармейцы идут!
Мендл с Голдой выскочили на улицу.
Несколько человек стояли у дороги и смотрели в поле.
Широкой цепью с автоматами в руках и вещмешками за спиной через огороды шагали им навстречу... Наши! Свои! Советские! Красноармейцы! Шапки-ушанки с красной, пятиконечной родненькой звездочкой на ней! Смуглые от ветра, мороза и солнца лица.
Свершилось наконец! Они свободны! Можно расправить плечи, открыть душу, радоваться, улыбаться, вместе с другими работать, браться за оружие и мстить, мстить за мать, Люсю, Фаню, Соню, за всех замученных, расстрелянных, добивать ненавистных, звероподобных убийц, а если придется - достойно умереть.
Не зря они отправились в столь рискованный путь, в который никто, даже они сами, до конца не верили. Не зря они прошли сотни километров по охваченной пламенем, залитой кровью украинской земле. Не зря они преодолели голод, холод, страх. Каждый час, каждый день их неотступно преследовала смерть. Но они не сдавались и не собирались сдаваться. И вот пришло вознаграждение за их смелость, терпение, упорство.
К сожалению, им до сих пор не удавалось стать бойцами, воинами, защитниками своей страны, своего народа. Но они боролись как могли и выстояли. А теперь открыли для себя эту возможность, возможность стать в строй борцов за окончательное, бесповоротное уничтожение гнуснейшего фашистского отродья на земле.
С легкостью воздушного шара Мендл бросился навстречу своим освободителям. Он рвался обнять одного, другого, готов был целовать их сапоги, рассказывать и рассказывать о вероломстве поработителей, дать волю охватившей его радости освобождения.
Он поравнялся с цепью наступающих, и в этот момент один из красноармейцев, пожилой воин, словно хлыстом, поражает его короткой фразой.
- Что, хлопец, пока мы воюем, ты изволишь на печке отсиживаться?
Мендл остановился на только что освобожденном клочке земли, как лошадь, лишившаяся вдруг в стремительной победной атаке своего ездока.
С минуту он продолжал стоять с опущенной вниз головой и безвольно висящими по швам руками, потом посмотрел на сестру, приблизился к ней, обнял за плечи и стал горячо целовать родное, теплое, залитое слезами радости лицо.
К вечеру они стали собираться в дорогу. Нужно было уходить на восток, в тыл, в ближайший город, и там явиться к местным властям.
Уложив все свои скромные пожитки, они решили попрощаться с теми, кто помог им на время осесть в Маховатке, кто работал вместе с ними в колхозе. К сожалению, многих они не застали.
Не оказалось на месте ни старосты, ни его секретарши, которые отнеслись к ним с добротой и вниманием.
Тамбов. Город, который не видел немцев. Советские учреждения работали здесь в весьма напряженном режиме прифронтовой полосы. Тут и военная комендатура, и многочисленные госпитали, эвакопункты.
Прямо с вокзала ребята отправились в облисполком. Им сказали, что там занимаются эвакуированными из оккупированной зоны. Их зарегистрировали и велели явиться в отделение НКВД, куда они тут же направились.
- Прошу сесть, - выпалил, словно из пистолета, молодой, стройный капитан. Когда Мендл и Голда сели, капитан положил руки на стол и пристально стал их рассматривать.
Особой тревоги ребята не испытывали. Все это можно было понять. Идет ожесточенная война. Бдительность, конечно, нужна. Они как-никак пришли из оккупированной врагом территории. И когда им в исполкоме сказали, что нужно сначала явиться в отделение НКВД, это не вызвало у них какого либо беспокойства. Что бы там ни было, но они попали к своим. То, к чему они стремились, сбылось.
Теперь, естественно, придется пройти через некоторые формальности. А после этого Голда останется в Тамбове или, может быть, в другом месте, куда пошлют. А Мендл - в военкомат, в действующую армию, на фронт.
- Рассказывайте, откуда явились. Я вас слушаю, - вымолвил, наконец, капитан. Острый взгляд и недоверчивый тон.
Мендл начал свой рассказ с Ружинских событий. Об участии в боях лучше было не говорить. Истинный патриот своей страны не сдается в плен. Он оставлял последний патрон для себя. Об этом можно было прочитать почти в каждой газете военных лет. Об этом знал любой советский человек, кто жил и трудился в тылу. А для службиста-тыловика это было аксиомой. Тем более, для ответственного сотрудника НКВД, которому не пришлось участвовать непосредственно в военных действиях. Война - это прежде всего беззаветная преданность государству, готовность в любую минуту отдать свою жизнь во имя интересов этого государства. Существует присяга, устав, законы военного времени. Отказ от выполнения приказа в бою, трусость, паникерство влекут за собой расстрел.
Оказаться в плену - равносильно измене, независимо от каких бы то ни было субъективных или объективных причин. Разве что при тяжелом ранении и потере сознания. В жестокой схватке двух миров, когда на карту поставлен вопрос о существовании огромного государства на одной шестой части планеты, эта схема одобрялась подавляющим большинством народа. Иначе - как можно было выстоять против вооруженного до зубов, озверелого, коварного врага?
Хотя Мендл начал рассказ с середины, было ясно, что это только некоторый выигрыш во времени. Капитан, конечно же, спросит, где он был в начале войны. И тут-то придется раскрыть, как он попал в Ружин. В плену он был всего несколько дней. Но это неважно - сдался ведь без боя, без сопротивления, остался жив. А это уже не укладывалось в жесткие рамки общественного сознания военного времени. В эту минуту Мендл все еще не испытывал сколько-нибудь серьезных опасений за себя и Голду. В отличие от капитана, который знал только одно, что плен - это позор и предательство, Менделю довелось быть свидетелем полного крушения полумиллионной армии в районе города Пирятин, которая оказалась в железном вражеском котле и вынуждена была сложить оружие, сдаться на милость победителя. Сам же он был одной полумиллионной частицей огромного войска, которое оказалось в плену у врага. Допустимо ли считать, что все сотни тысяч красноармейцев, командиров являются предателями родины и, следовательно, заслуживают смертной кары?