Для него эта подноготная являлась самым сокровенным, стержневым секретом. Засветить перед чужими всевидящими взорами свое подлинное, уязвимое состояние было смерти подобно.
Подняв правую руку и прикрыв рот кулаком, он деликатно прочистил горло:
— Полагаю, суть мне кристально ясна.
Обсудив с Семью Светами еще пару-тройку второстепенных вопросов, Клейн плавно поднялся на ноги и учтиво поклонился:
— Примите мою глубочайшую признательность за эти откровения.
— Для нас это великая честь. Искренне уповаем, что Ваше Высочество в скорейшем времени триумфально вернет Себе престол «Великого Владыки над миром духов», — Семь Светов синхронно вскочили с мест, ответив с первозданным, лучезарным радушием.
«Вы меня, дьявол побери, так изящно прокляли?» — с едкой самоиронией усмехнулся про себя Клейн, безупречно-вежливо провожая семерку чистых Светов.
Следом он без промедлений пустил в ход «Телепортацию», благополучно вынырнув в одном из глухих, неприметных переулков Баклунда.
Привычным жестом поправив цилиндр на голове, Клейн неспешным, размеренным шагом вышел на улицу.
Первым делом на него обрушилась пестрая, бурлящая толпа вкупе с ревущим, накатывающим удушливой волной городским гомоном.
Его взору предстали работяги в простеньких льняных рубахах, сбившиеся в кучки и остервенело пилящие аномально исполинские стволы поваленных деревьев. Рядом другие артели сноровисто латали прорехи на чудом уцелевших фасадах домов. Кто-то пулей проносился мимо, на ходу вгрызаясь в диси-пирог и запивая его сладким ледяным чаем, отчаянно спеша на службу. А чуть поодаль громыхали тяжело груженные телеги, развозящие провизию, мясные туши и овощи по всем уголкам мегаполиса…
И пускай львиная доля этих бедолаг щеголяла в ветхом, испещренном грубыми заплатками тряпье, а в их глазах всё еще плескались отголоски застывшего горя и свинцовой апатии — та первобытная, бьющая через край искра жизни, что исходила от них, казалось, сплеталась перед Клейном в ослепительный, незримый лучик надежды. Эта жажда жить вопила о себе с несгибаемым, поистине пугающим упорством.
Они до боли походили на тонкие, упрямые травинки, отчаянно пробивающие свинцовую толщу камней после лютых зимних морозов.
Клейн невольно сбавил шаг, устремив долгий, пронзительный взгляд на эту бурлящую, суетливую панораму.
И пусть ему так и не довелось воочию лицезреть леденящую кровь мясорубку на закате войны, он был сыт по горло теми деталями, что выпотрошил из отчетов мисс «Справедливости» и Леонарда. Приплюсуйте сюда его недавние мытарства по беспросветным, давящим пустошам «Земли, покинутой богами» — и неудивительно, что прямо сейчас его захлестнула неконтролируемая, щемящая волна эмоций.
Весна пришла.
Суровые черты лица Клейна мало-помалу разгладились, а уголки губ дрогнули в легкой, почти невесомой улыбке.
Миновав изрезанные шрамами восстановления улицы и проулки, он благополучно добрался прямиком до Северного района, застыв перед собором Святого Самуила.
Изувеченная взрывами площадь зияла глубокими оспинами воронок. Бригады рабочих лишь-лишь приступили к расчистке завалов, а жалкая горстка белых голубей, невесть какими путями переживших бойню, уже успела вернуться, робко топчась по некогда родной брусчатке.
Бегло окинув округу цепким взором и так и не нащупав ни одного лоточника с кормом, Клейну не оставалось ничего иного, кроме как выудить горсть снеди прямиком из пор истории, небрежно бросив её на землю.
Пока голуби суетливой стайкой слетались на угощение, юноша пересек площадь. Переступив порог храма, чья колокольня нынче щеголяла строительными лесами, он привычным жестом облюбовал себе местечко в самом авангарде главного молитвенного зала.
Мазнув взглядом по монументальной святой эмблеме — багровой луне в россыпи мерцающих звезд — Клейн снял цилиндр. Благоговейно сцепив пальцы в замок, он смежил веки, всецело отдавшись умиротворяющему, звенящему покою этих сводов.
Клокочущий в душе шторм эмоций медленно, дюйм за дюймом оседал на дно, и юноша поймал себя на мысли, будто он и впрямь искренне, от всего сердца бьет поклоны божеству.
В эту самую секунду под своды собора шагнул Леонард. Его черные как смоль волосы изрядно отросли, а изумрудные глаза, казалось, налились пугающей, бездонной глубиной. Облаченный в классический черный плащ и щеголяющий в красных перчатках, поэт неспешно миновал проход. Добравшись до Клейна, он опустился на скамью, благоразумно оставив между ними зазор в пару сидений, и погрузился в безмолвную молитву.