— Что же до твоего брата, то он нынче заседает в кресле секретаря кабинета министров. Зашивается на службе, света белого не видит.
Альфред с пониманием кивнул. Благоразумно не став больше сотрясать воздух расспросами, он направился к себе. Сноровисто смыв с себя дорожную пыль, аристократ облачился в свежую сорочку, жилет и безупречно сидящий строгий костюм.
— Пожалуй, небрежная расхлябанность Восточного Балама мне всё же милее, — критично оглядев свое отражение в зеркале, с усмешкой бросил он верному адъютанту.
— Зато в таком виде ваша благородная стать раскрывается во всей красе, — парировал офицер, попутно протягивая увесистую папку. — Генерал, депеша прямиком из МИ-9. Доставили на ваше имя.
— МИ-9? — Альфред с легким недоумением, глубокомысленно вскрыл сургучную печать. — Неужто эти ищейки так резво нарыли агентурные сводки по той самой Утопии?
Не успело эхо его слов растаять в воздухе, как он уже выудил бумаги и с пулеметной скоростью принялся глотать текст.
По мере чтения пальцы Альфреда переворачивали страницы всё медленнее и неохотнее. Добравшись до финала, мужчина, словно отказываясь верить собственным глазам, перелистнул досье в самое начало и скрупулезно прочел его еще раз.
Структура этого казенного рапорта зиждилась на двух стержневых блоках:
Первый гласил, что тот самый оперативник МИ-9, отряженный сопровождать секретный отчет Альфреда, волею рока забрел в Утопию. Там бедолага воочию лицезрел кровавую поножовщину, после чего под покровом глубокой ночи совершил форсированный марш-бросок, чудом вырвавшись из города и запрыгнув обратно в экспресс. Второй же пункт кристально ясно вопиял: ни на одной железнодорожной ветке от залива Диси до самого Баклунда отродясь не числилось станции с подобным названием. Более того, на просторах Бушующего моря портом «Утопия» тоже не пахло. Нагрянувшие по горячим следам сыщики лишь развели руками, так и не нащупав ни единой зацепки.
Обе эти леденящие аномалии вполне укладывались в картину мира прожженного генерала. Вот только подлинный, парализующий шок вызвало досье на ту самую убийцу из гостиницы:
Барышню звали Трисси. Она заправляла местным постоялым двором, за плечами имела неплохое образование, закончив приличную грамматическую школу. Увы, судьба-индейка занесла её в содержанки к одному ушлому коммерсанту, и в последнее время девушка отчаянно, из кожи вон лезла, дабы сорвать с себя это клеймо.
Эта биография до пугающего, тютелька в тютельку совпадала с историей той самой Трисси, с которой Альфред пересекался в гавани. Каждая, даже самая крошечная деталь безупречно ложилась в общий пазл.
Опираясь на эти выкладки, Альфред выковал железобетонный вердикт: руки в крови испачкала именно та прелестная, утонченная особа, что в кромешном мраке изливала душу сквозь надрывный плач флейты.
«Так вот какая мрачная изнанка скрывалась за её фасадом?» — беззвучно пробормотал себе под нос аристократ.
От этих откровений все обитатели Утопии вмиг обрели пугающую, неподдельную осязаемость. Они напрочь перестали казаться теми картонными, бездушными миражами, которыми Альфред их грешным делом считал.
Выходило, что даже когда залетные путники покидали полис, здешние обыватели благополучно продолжали тянуть свою лямку. Они по-настоящему любили, люто ненавидели, корчились от душевных мук, проливали слезы и барахтались в собственных, хитросплетенных судьбах.
Если вынести за скобки тот леденящий факт, что Утопия де-факто стерта с лица материального мироздания, в остальном эта дыра ни на йоту не отличалась от заурядного, захолустного городишка Лоэна.
Быть может, Утопия — отнюдь не вымысел, а все её жители сотканы из плоти и крови. Просто, дабы переступить порог этого капкана, требуется оказаться в строго отведенном, роковом месте и в нужный час… Альфред едва уловимо, глубокомысленно кивнул и с тяжелым осадком на душе засунул казенный рапорт МИ-9 обратно в папку.
В его прагматичной картине мира на этом деле отныне стояла жирная, железобетонная точка. Совать нос в эту чертовщину и рыть землю дальше он не помышлял ни за какие коврижки.
Как-никак, за время каторжной службы на Южном континенте он вдоволь навидался всякой хтонической, паранормальной дичи. Въевшийся в подкорку инстинкт выживания кристально ясно вопил: излишнее любопытство неминуемо обернется такой фатальной катастрофой, что и в страшном сне не привидится.
Сноровисто одернув полы пиджака и титаническим усилием воли усмирив бушующие мысли, Альфред прошагал к отцовскому кабинету. Согнув палец, он коротко, почтительно постучал по резной деревянной створке.