— Входи, — донесся из-за преграды размеренный баритон графа Холла.
Юноша привычным жестом пригладил свои золотистые локоны. Распахнув дверь, он переступил порог и вальяжно опустился в кресло.
Аристократ смерил сына теплой, отеческой улыбкой и проронил:
— Воистину, выковался в настоящего мужа.
— Подлинным мужам подобных комплиментов отродясь не отвешивают, — с обезоруживающей, расслабленной прямотой парировал Альфред.
— Для меня ты навеки останешься тем самым, слегка отбитым и строптивым юнцом, — тихо рассмеялся граф Холл. — Стало быть, ты уже благополучно вскарабкался на пятую Последовательность?
Альфред, виртуозно жонглируя смыслами, выдал двусмысленный ответ:
— Истинно так. Отныне я — полноправный, неподдельный рыцарь.
Граф Холл ответил медленным кивком. Внезапно его плечи ссутулились, и он издал тяжелый, свинцовый вздох:
— Сдается мне, тебе пришлось испить горькую чашу до дна.
— Мне доподлинно ведомо: что эликсиры, что мировая бойня — эта дрянь неминуемо оставляет на человеке чудовищные, калечащие шрамы. И плоть, и рассудок перемалываются в кровавую труху.
— Жизненный путь любого смертного испокон веков вымощен невыносимыми, тернистыми муками, — с легкой, пропитанной меланхолией хрипотцой отозвался Альфред.
Юноша виртуозно пустил в ход фирменную, изящную лоэнскую недосказанность.
Выдержав крошечную заминку, он добавил:
— Если положить на чаши весов те дни, когда я только снимался с якоря из Баклунда, и мой нынешний рассудок, то сейчас я чувствую себя на голову стабильнее. Стоит лишь нащупать верный алгоритм, и на моем эшелоне фатальная угроза безумия становится вполне сносной.
Граф Холл благоразумно не стал сыпать соль на раны и мусолить эту тему. Резко сменив вектор беседы, он изрек:
— Твоя сестренка тоже ступила на стезю Потусторонних.
— Как? — Альфред на долю секунды опешил, но тут же, словно поймав за хвост ускользающую мысль, с откровенной досадой хлопнул себя по лбу. — А я-то, наивный глупец, свято верил, что у девочки банально сменились увлечения.
— Стало быть, в своих авантюрах Одри опиралась именно на твое плечо, — с легким озарением протянул граф Холл. — Я отчаянно уповаю, что ты найдешь время потолковать с ней по душам. Вбей ей в голову, насколько леденяща, гибельна и полна безумия эта тропа Потусторонних. Убеди её наглухо затормозить на нынешнем рубеже и больше не искушать судьбу.
Юноша без малейших колебаний, рубя сплеча, заверил:
— Можете на меня положиться.
Ближе к вечеру. В уединенных, личных чертогах малого кабинета Одри.
— Альфред, какая нужда привела тебя ко мне? — облаченная в изящный домашний наряд юная аристократка, у ног которой вертелась Сьюзи, лично распахнула створку перед братом.
Девушка покорно дожидалась его визита вот уже добрых несколько минут.
— Назрел один серьезный разговор, требующий пары веских предостережений, — переступив порог, Альфред небрежным жестом пододвинул к себе стул и опустился на сиденье.
Одри расплылась в мягкой полуулыбке и, грациозно указав на крупную золотистую ретривершу, поинтересовалась:
— Прикажешь выставить Сьюзи за дверь?
Мазнув взглядом по собаке, что уже чинно уселась поодаль и взирала на гостя до пугающего осмысленными, почти человеческими глазами, Альфред не удержался от смешка:
— Сущие пустяки. Не думаю, что этот зверь вознамерится греть уши на наших секретах.
— Эта леди, — как бы невзначай, мимоходом поправила брата девушка.
Лишь дождавшись, пока сестра опустится в кресло напротив, Альфред вдруг поймал себя на щемящей, искренней мысли:
«За эти годы разлуки девчонка окончательно стряхнула с себя былую детскую угловатость. Что стать, что черты лица — всё расцвело с таким ослепительным, бьющим через край благородством, что от восхищения захватывает дух. От прежней наивной малышки не осталось и следа…»
Титаническим усилием воли отведя восхищенный взор, мужчина напустил на себя вид праздной светской беседы и закинул удочку:
— Птички напели, что ты ступила на стезю Потусторонних?
— Истинно так, — с обезоруживающей, кристальной честностью кивнула Одри.
Изначально Альфред порывался выпытать в лоб, на какой Последовательности она нынче топчется. Однако, резонно рассудив, что подобный топорный напор неминуемо вызовет глухое отторжение и бунт, он благоразумно сменил тактику, тщательно взвешивая слова: