— Продолжай вести слежку.
…………
Я виртуозно перебирал струны лиры у фонтана на муниципальной площади; я орудовал ножом и вилкой, разрезая сочный стейк; я вещал пастве о догматах Богини под сводами храма; я изящно подавал правую руку, позволяя галантному джентльмену помочь мне сойти с подножки экипажа; я наконец-то заполучил то самое, вожделенное новое платье и суетливо, с бьющим через край предвкушением напяливал его на себя; я удирал на четырех лапах от заливисто хохочущего мальчугана; я сам звонко смеялся, неуклюже барахтаясь и дурачась с дворовым псом…
Внезапно все «мы» синхронно, словно от удара током, содрогнулись. Вскинув головы к небесам, мы воочию узрели, как мириады призрачных, тончайших нитей хищно выпростались из наших тел, змеясь в немыслимые, заоблачные выси. Они тянулись сквозь пелену серо-белой мглы, пронзая пространство, и благополучно уходили прямиком под своды древнего, монументального дворца, намертво ложась в ладони некой непостижимой, укрытой туманом фигуры.
За последнее время состояние Клейна приобрело поистине диковинную, сюрреалистичную природу. Казалось, он благополучно расщепился на тысячи и десятки тысяч самостоятельных созданий, и каждая из этих отпочковавшихся ипостасей щеголяла собственной волей, рассудком, картиной мира и хитросплетениями судьбы.
Впрочем, над всем этим бурлящим хаосом разумов монолитно возвышалось одно-единственное, доминирующее самосознание. Оно денно и нощно принимало на себя сокрушительные удары этого мысленного шторма, то и дело балансируя на грани того, чтобы быть наглухо поглощенным собственным же океаном мыслей. И всё же, титаническим усилием воли выстояв в этом горниле, оно не позволило рассудку Клейна сорваться в бездну, даровав ему спасительную искру кристальной ясности.
Его подлинное, физическое тело всё это время безмятежно покоилось в глубоких катакомбах собора Святой Арианны, покуда само сознание то воспаряло в таинственные чертоги «Замка Истока», то вновь низвергалось в бренную оболочку.
Мириады картин и обрывков жизней, пережитых его марионетками-двойниками, калейдоскопом мелькали в его мозгу, до боли напоминая сюрреалистичный, гротескный сон, сотканный из неисчислимой прорвы осколков.
Глава 1336 Взаимодействие
Баклундский вокзал паровых поездов, третья платформа.
Вдоволь наговорившись с родителями и сестрой, Альфред улучил минутку перед самым отправлением. Мужчина покинул вагон и, выйдя на перрон, бросил одному из своих адъютантов:
— Дай-ка мне восточнобаламскую сигарету.
Если все эти долгие годы каторжной службы и наложили на него какой-то скверный отпечаток, то, вынеся за скобки свинцовые душевные муки и тяготы, в сухом остатке маячила лишь пара-тройка дурных привычек.
Пристрастившись к терпким «восточнобаламским сигаретам», где пряности и травы щедро скручивались в обжаренный табачный лист, Альфред напрочь охладел к популярным на Северном континенте папиросам. В его картине мира они казались до одури пресными и безвкусными, до боли напоминая разбавленную водой выпивку.
Что же до сигар, то, по его твердому убеждению, они требовали подобающего антуража и неспешного, вдумчивого смакования, а потому для нынешней суеты совершенно не годились.
Разумеется, заядлым курильщиком его назвать было нельзя: «Рыцарь Наказания» козырял достаточно стальной волей и богатырским здоровьем, дабы играючи давить любые пагубные зависимости. Истинная причина, по которой генерал выскочил на перрон подымить, крылась в невыносимой духоте вагона вкупе с материнскими, набившими оскомину причитаниями о его грядущей женитьбе.
Дождавшись, пока подчиненный сноровисто выудит и подпалит восточнобаламскую сигарету, аристократ поднес к губам этот темно-коричневый, почти смоляной сверток и сделал глубокую, жадную затяжку.
Густой, продирающий до костей аромат мгновенно пропитал нутро, заставив рассудок вмиг взбодриться.
В эту самую секунду его взор выхватил приближающегося золотоволосого мужчину, статного, словно сошедшая с пьедестала античная статуя. За спиной незнакомца тенью следовал личный камердинер.
Альфред на долю секунды замялся, но тут же расплылся в улыбке и, приветственно вскинув правую руку, окликнул:
— Хибберт, а я уж грешным делом подумал, что ты не соизволишь поехать в Восточный Честер.
Этим гостем оказался не кто иной, как старший отпрыск графа Холла и родной брат самого Альфреда — лорд Хибберт Холл.
Хибберт ответил безупречной, выверенной до миллиметра светской улыбкой: