Под сводами телеграфа вмиг воцарилось леденящее, звенящее безмолвие. Казалось, незримая тень бесшумно крадется к порогу.
В эту самую долю секунды Герман Воробей круто повернул голову, устремив тяжелый взгляд в совершенно ином направлении.
Из самых недр теряющейся во мраке улицы вынырнул человеческий силуэт. Незнакомец щеголял в соломенной шляпе, с небрежно перекинутым через шею полотенцем, и с натугой, низко согнувшись, волок за собой некую ношу.
По мере его приближения очертания поклажи обретали всё более осязаемую ясность.
То оказалась небольшая, выкрашенная в черный цвет двухколесная коляска. Её венчал легкий навес, призванный укрывать седоков от палящих лучей или дождя.
Внутри вольготно устроилась дама в изысканном, приталенном платье, изящно обмахивающаяся круглым веером с росписью из цветов и птиц.
И седока, и самого возницу наглухо укрывала плотная пелена тумана, напрочь лишая возможности разглядеть их черты.
Лишь когда повозка поравнялась с Германом Воробьем, его пронзительный взор с горем пополам пробился сквозь дымку, выхватив леденящие душу детали.
Лицо надрывающегося возницы сгнило до самых костей, щедро источая мерзкий, бледно-желтый гной. А у той самой утонченной леди на каждом не скрытом веером или шелками дюйме плоти вздулась глянцевая, лоснящаяся кожа, сплошь усеянная трупными, иссиня-черными пятнами.
Дзинь! Под звонкий перелив колокольчика прямо перед носом сыщика пулей пронесся синий трамвайчик, состоящий всего из парочки вагонов.
Лишь теперь юноша с легкой оторопью констатировал: брусчатка улицы изрезана антрацитовыми рельсами, а в небесах над ними змеится паутина проводов.
На самой крыше локомотива громоздился диковинный, хитроумный металлический пантограф, со скрежетом скользящий по этим самым натянутым жилам.
Сквозь мутные стекла вагонов Герман Воробей воочию узрел пассажиров сего рейса.
Все они до единого были повернуты лицами к улице. Вот только от них остались лишь отрубленные головы, к каждой из которых гротескным хвостом волочился вырванный, окровавленный позвоночник.
Зрачки авантюриста едва уловимо расширились. Застыв как вкопанный, он в абсолютном безмолвии созерцал этот хтонический спектакль добрую пару минут.
Лишь когда минута истекла, он плавно шагнул вперед, вознамерившись переступить незримую черту и просочиться в эту укрытую призрачной дымкой реальность.
Увы, туман встал перед ним монолитной, железобетонной стеной. К каким бы паранормальным фокусам он ни прибегал, пробить барьер было попросту не по зубам.
Провалив четверть часа в тщетных потугах, сыщик благоразумно умыл руки. С глухим стуком захлопнув преграду и развеяв морок, он ухватил дверь и виртуозно «Телепортировался» прямиком на палубу корсарского судна, ни на йоту не страшась подхватить смертоносную порчу.
Установив деревянный остов прямо посреди судна, он вновь властным жестом левой руки сжал латунную ручку.
В эту самую звенящую долю секунды шея Германа Воробья хрустнула с леденящим, тошнотворным звуком. Его голова, словно подхваченная невидимой дланью, с силой рванулась ввысь, хищно вытягивая за собой сочащийся кровью позвоночный столб.
На лице юноши не дрогнул ни единый мускул. С ледяной невозмутимостью вскинув правую руку, он грубой, сокрушительной силой вдавил макушку обратно, намертво вогнав череп на законное место.
Словно эта дичь была лишь досадной помехой, он хладнокровно довернул механизм и распахнул створку настежь, прислонив её к фальшборту.
Вот только на сей раз никакой серо-белой мглы не последовало. Призрачные силуэты улиц, зданий и трамваев так и остались в небытии. Картина дышала абсолютной, звенящей обыденностью.
А уже в следующую секунду дверь начала стремительно тлеть. С пугающей скоростью дерево изъела гниль, обратив его в жалкую лужу мерзкой жижи — артефакт словно предпочел смерть участи подопытной крысы.
Авантюрист и не думал препятствовать этому распаду. Изящным жестом выудив из пустоты золотой перстень с рубином, он натянул его на палец, выждав ровно десяток секунд.
Едва украшение растворилось без следа, сыщик вновь забросил руку в небытие. Хищным рывком он вытянул из пор истории ту самую, казалось бы, заурядную преграду, маниакально возобновив свои эксперименты.
Лишь железобетонно удостоверившись, что вдали от Банси эта рухлядь напрочь теряет свою мистическую суть, Клейн небрежным щелчком заставил фантом растаять в воздухе.
Миновало добрых два часа. Нависшие свинцом тучи медленно поползли прочь, и тот самый грозный, готовый вот-вот разразиться шторм так и не соизволил обрушиться на море.