А посему стычки святых-«Зрителей» одного ранга неизменно скатывались к трем железобетонным сценариям: первый — загодя выкопать капкан, подстелить соломку по всем фронтам, а затем ювелирными, скрытыми манипуляциями загнать дичь в угол, одним сокрушительным ударом прорвать ментальный щит и накинуть удавку гипноза. Второй — уйти в глухую оборону и саппорт, всецело сделав ставку на убойную мощь зажатой в руке Запечатанной реликвии. И, наконец, третий: когда «Ментальная чума», «Лишение разума», «Дыхание Дракона Разума», «Манипуляция сознанием» и прочие козыри помножены на ноль, не остается ничего иного, кроме как вбить в подкорку самовнушение, обнажить драконью форму и устроить первобытную, свирепую рукопашную мясорубку, пуская в ход когти и клыки.
И в этом третьем, брутальном варианте триумф выгрызал тот, кто глубже препарировал домен разума, чья воля была выкована из стали и кто мог дольше удерживать драконью ипостась, не срываясь в безумие. Разумеется, при условии, что враг благоразумно не сверкнет пятками.
Однако на ангельском эшелоне правила игры менялись в корне. Будучи полноправными мифическими бестиями, мериться лимитами драконьей формы становилось бессмысленно. На первый план выходила «Проницательность». Тот, кто виртуознее нащупывал зияющие бреши в душе противника, лепил из них леденящий кошмар и бил точно в самую больную мозоль рассудка — тот методично, дюйм за дюймом крушил ментальную оборону, доводя жертву до сумасшествия или банально сводя её в могилу от страха.
Поскольку Одри барахталась в тех же самых грезах, пусть этот морок и не брал её на мушку, девушку всё равно неминуемо накрыло бы рикошетом. Её рассудок подвергся бы шквалу чужих эмоций, эманаций и заоблачных статусов, а то и вовсе пожрала бы хтоническая скверна.
Прямо сейчас она кристально ясно отдавала себе отчет: тот кошмар, что сплел господин «Гнев», являл собой Древнего бога Солнца — первобытный, глубочайший ужас, грызущий душу Эрихога. И параллельно с этим всесокрушающая аура Владыки бесконтрольно, ревущей лавиной отравляла всё вокруг, грозя затопить весь лабиринт сновидений без остатка.
Дойди до этого, и стоило бы Одри вынырнуть из сна — она либо превратилась бы в конченую психопатку, напрочь лишенную талантов к исцелению душ, либо мутировала бы в гротескное неполное мифическое существо. Слетев с катушек, она стала бы одержимой тварью, рвущей на куски всё живое в радиусе досягаемости.
Впрочем, зиял и другой, не менее леденящий исход: она могла незаметно для самой себя пасть жертвой осквернения. Девушка исподволь переродилась бы в хладнокровную, безжалостную и упивающуюся кровью садистку, словно её подменили совершенно чужой личностью.
В этот самый роковой миг Эрихог, восседающий на вершине пепельно-белой колонны, исторг из пасти оглушительный, разрывающий душу вопль агонии.
Пока эхо этого драконьего рева металось под сводами пустоши, небеса над Его макушкой стремительно померкли. Из небытия вынырнул иллюзорный «океан» — хтоническая, не поддающаяся никаким человеческим описаниям пучина, в чьих недрах бурлили все мыслимые цвета и самые сокровенные тайны мироздания.
Из глубин этой бездны взмыл исполинский, вымахавший на добрую тысячу метров, а то и больше, пепельно-белый левиафан. Его вытянутые в вертикальные щели зрачки пылали диковинным диссонансом: один источал тусклое золото, а другой — кричащий, кровавый багрянец.
А прямо по центру лба этой бестии зиял третий глаз, до краев наполненный густым, первобытным мраком.
И вновь Одри не нуждалась ни в чьих суфлерах. Опираясь на свою глубокую связь с этим измерением, аристократка в долю секунды безошибочно раскусила, какую именно ответную иллюзию выковал Эрихог.
Это была та самая тварь, что наглухо, каленым железом выжгла леденящую травму в душе исполинского белого кролика. Перед ними предстал Ангелвед, безжалостно сожранный «подземной скверной» — тот самый виртуальный фантом, тот самый сгусток ментальной порчи, что древний бог в свое время отсек от Себя и наглухо замуровал за монументальными бронзовыми вратами.
Оказавшись зажатой в тиски между двумя этими хтоническими, не поддающимися осмыслению кошмарами, Одри, пускай еще и не хлебнула порчи, уже физически ощутила, как её рассудок заходил ходуном под гнетом этого первобытного, всесокрушающего давления.
Не теряя ни секунды, девушка виртуозно обрушила на себя заклятие «Умиротворения». Оседлав кристальную ясность собственного ума, она без малейших колебаний грубой силой разорвала путы сна и катапультировалась прочь из этого лабиринта грез.