Сноровисто утряся формальности с постоем, Венделл, напрочь лишенный какого-либо багажа, пружинистым шагом взлетел на третий этаж и переступил порог своих покоев.
В тот самый миг, когда он миновал дверной проем, его спинной мозг кольнуло смутное, леденящее чувство, будто округа налилась какой-то аномальной, неестественной мрачностью.
Дабы обеспечить себе глухой сон, сыщик приблизился к окну и наглухо задернул плотные портьеры.
И пока он возился с занавесками, его внезапно накрыло диковинным ощущением дежавю — пейзаж за стеклом казался до одури знакомым.
Впрочем, под покровом непроницаемой ночной темени разглядеть детали кристально четко было не по зубам. Благоразумно списав всё на то, что уже воочию лицезрел эту картину во время прошлого визита в Утопию, Венделл прикрыл рот рукой, сладко зевнул и, на ходу скидывая одежду, побрел к кровати.
…………
Моника, мирно почивавшая до глубокой ночи, внезапно проснулась от острой нужды справить малую нужду.
Девушка стоически терпела добрую половину вечности, однако, осознав, что мочевой пузырь вот-вот лопнет, всё же сдалась. Нехотя выбравшись из-под теплого одеяла, она поплелась в примыкающую к номеру уборную.
Навалившись на створку, Моника инстинктивно подметила: дверь почему-то стала подаваться с ощутимо большим трудом, налившись неестественной тяжестью.
Сонно потирая налипшие друг к другу веки, девушка благоразумно проигнорировала эту пустяковую странность. Сноровисто покончив с делами, она пулей выскочила из уборной и нырнула обратно в постель.
Очутившись под одеялом, Моника с леденящей оторопью констатировала: постель выстудило так, словно в комнату ворвался февральский мороз. Ей не оставалось ничего иного, кроме как судорожно, в несколько слоев, наглухо укутаться с ног до головы.
Не прошло и пары минут, как она вновь благополучно провалилась в объятия Морфея.
…………
Спустя от силы четверть часа Байерс, мерно чеканящий шаг по патрульному маршруту, зябко потер руки. Констебль свернул на улицу, ведущую прямиком к полицейскому околотку, вознамерившись сдать смену сослуживцам.
И вдруг его тело, словно громом пораженное, намертво окоченело прямо на выходе из переулка.
Все те призрачные, плотные и непроницаемо-черные «нити духовного тела», что опутывали его плоть, в один миг синхронно оборвались, плавно устремившись ввысь.
Сверху спланировал ювелирно вырезанный бумажный человечек. Подхватив эти бесхозные струны, он намертво слился с ними, в долю секунды переродившись в точную, неотличимую копию самого Байерса.
Синхронно с этим прямо из небытия ревущим водопадом хлынул колоссальный, зубодробительный пласт знаний. Эта информационная лавина стремительно закрутилась, вылепив из себя силуэт мужчины, облаченного в вычурные, роскошные одежды и щеголяющего каштановыми локонами.
Незнакомец сверкал пронзительными лазурными глазами, козырял высокой переносицей и тонкими, аристократичными губами. То был не кто иной, как сам Рассел Густав — историческая проекция первой Последовательности во всей своей красе!
В следующее же мгновение этот фантом хищным жестом выбросил руку вперед. Он виртуозно, словно мощнейший магнит, всосал в раскрытую ладонь всё информационное поле округи, спрессовав его в иллюзорную, мерцающую световую сферу.
В недрах этого сгустка, помимо прочего, таилась и исчерпывающая, дотошная подноготная тех аномалий, что только что приключились с Байерсом.
Еще через секунду историческая проекция Рассела Густава сноровисто сфабриковала подложный, безупречно нормальный информационный пакет. Оседлав те самые «нити духовного тела», привязанные к бумажному двойнику, фантом отправил этот морок прямиком к собору Святой Арианны на Муниципальной площади, устремив его в самые недра храмовых подземелий.
Едва эта ювелирная махинация благополучно завершилась, как в полувоздухе закрутилась очередная информационная воронка. При содействии Рассела она молниеносно вылепила еще три человеческих силуэта:
Старца, наглухо закутанного в черную мантию с глубоким капюшоном, чье лицо густо поросло длинной белоснежной бородой; мужчину средних лет, накинувшего на плечи роскошный плащ, с квадратной челюстью, смоляными волосами и лазурными глазами, источающего подавляющее, свинцовое величие; и, наконец, исполинское, словно щедро облитое нефтью древо, из ствола которого хищно выпростались мириады рук, усеянных гротескными наростами и вращающимися налитыми кровью, черно-белыми глазными яблоками.