Ближе к вечеру он, мокрый от пота, добрался до холма перед селом.
Добролужье полыхало. В деревянном заборе зияли огромные дыры в несколько шагов. В двух местах горели палисады. Повсюду валялись искалеченные тела и отрубленные конечности стражников.
Головы наемников были насажены на их собственные копья, а мертвые глаза смотрели со сторожевых башен в сторону адского пламени, постепенно превращавшего Добролужье в черные руины.
Тунгдил не слышал ни криков о помощи, ни приказов тушить пожар. Громко трещало пламя, с хрустом ломались пылавшие деревянные балки, с треском падали крыши. В деревне не осталось живых.
Покрепче сжав топор, Тунгдил двинулся в разрушенное селение. «Может быть, под обломками погребены люди, которых я еще могу спасти». Опираясь на топорище, Тунгдил похромал вперед и, пройдя сквозь ворота, очутился на центральной улице.
Горячий ветер доносил вонь паленого мяса. Из окон вылетали языки пламени, стекла от жара полопались, и повсюду валялись осколки. Вся деревня была в огне.
Мертвые крестьяне, будто забитые животные, лежали в переулках и на дороге. Тела некоторых женщин с обнаженной грудью и задранными подолами были покрыты глубокими царапинами и следами укусов. Нетрудно было представить, что с ними сделали эти чудовища. Охваченный ужасом, Тунгдил прошел мимо трупов, прислушиваясь, не осталось ли кого-нибудь живого, не услышит ли он хотя бы стон. Но его окружала лишь могильная тишь.
Жар усилился. Каменные стены превратились в настоящие печи, и температура тут поднялась настолько, что гному пришлось покинуть разрушенное село.
Возвратившись на холм, он уселся и заставил себя смотреть на то, как догорает село: «Моя вина». В отчаянии закрыв лицо руками, он заплакал. Это были слезы ярости и бессилия. И Тунгдил еще долго не мог прийти в себя.
Орки наглядно показали ему, зачем его народ охранял горные переходы: люди не могли справиться с чудовищами. Тунгдил полными слез глазами смотрел на догоравшую деревню. Это нигде не должно повториться.
Отерев соленые капли со щек, он вытер руки о накидку. Нога болела настолько, что он не мог отправиться в путь. Свернувшись на вершине холма калачиком, он укрылся и наблюдал за пожарищем, пока не село солнце.
Огонь бушевал полночи, пока в деревне не выгорело все. В руинах тлели красные угли, напоминая гному об ужасных глазах Коней Мрака. «И почему за столь краткое время, бывает, переживешь столько ужасного», — грустно подумал он.
Завтра нужно будет исполнять задание мага и отдать Горену артефакты, а затем необходимо убедить Лот-Ионана что-то предпринять, пока альвы и орки не стали слишком сильны.
Проснувшись на следующее утро, Тунгдил почувствовал, как развеивается его надежда на то, что вчерашний день был лишь кошмарным сном. Солнце скрылось за серыми тучами. В воздухе пахло дождем. На месте Добролужья дымились руины. Покосившиеся стены и дотла сожженные здания, чьи остовы, будто черные ребра, лежали на земле под мрачным небом, — вот что видел гном.
С полей и фруктовых садов к догоревшим остаткам деревни тянулся молочный туман, обволакивая ее белым покрывалом. Земля печалилась о людях и хотела укрыть то место, где еще день назад бурлила жизнь.
Гном почувствовал, что не может на все это смотреть. Собрав вещи, он отправился в путь. Прихрамывая, он шел вперед, пытаясь как-то жевать на ходу. Хлеб, купленный перед выходом из Добролужья, не лез в горло, оставляя послевкусие крови и вины. Тунгдил спрятал еду после неудачной попытки позавтракать и прибавил шагу.
Раны на ноге горели. Если он в ближайшее время не найдет средство от воспаления, у него вполне может начаться лихорадка. В худшем случае воспаление распространится, начнется гангрена, и он лишится ноги, а то и жизни.
В дороге с ним ничего особенного не приключилось. Гном пересек границу Гаурагара и вечером устроил ночлег под дубом. Листва защитила его от дождя, начавшегося ночью.
На пятый день путешествия места вокруг затянутых коркой ран стали горячими, а когда он давил на кожу, оттуда проступал желтовато-зеленый гной.
Тунгдил стиснул зубы. Помощи ждать не от кого. Бредя под мелким дождем по дороге, постепенно превращавшейся в сплошную грязь, гном наконец доковылял до небольшого хутора с шестью крестьянскими домиками. Лоб у него горел.
Из коровника вышла светловолосая женщина в простом крестьянском платье. Заметив приближавшегося гнома, она замерла, держа в руках два ведра молока. Тунгдил уже почти ничего не видел, и женщина казалась ему лишь размытой тенью.