— Вдарить бы по ним, окаянным, — процедил Добрыня, глядючи на всадников.
— Из чего же вдарить?
— Да вот из этой красавицы, — кивнул Добрыня на здоровый скорпион.
— Эко в тебе добро бурлит. — смешливо фыркнул князь.
— Сколько они людей загубили… как вспомню — крови жажду.
— Разве эти там злодействовали?
— Люди Сусага злодеяния творили. Многих из них мы уже убили. Но…
— Понимаю, — кивнул Берослав. — Вдарим. Обязательно вдарим. Да так, что весь мир в труху. Но потом.
— Когда же?
— Нужны они нам.
— Эти окаянные⁈ — воскликнул Добрыня, а потом добавил. — Понимаю… умом все понимаю, но сердцу не прикажешь. Видеть их не могу. Сколько они нас грабили и угоняли в рабство? А та резня? Я ведь до сих пор время от времени перед сном долго ворочаюсь — припоминаю всех, кого они убили.
— В этом мире, к сожалению, нет справедливости. И никогда не будет. Ибо человек слаб. Ее можно найти только там — на небесном суде, когда каждого по делам его судить будут. Так что им воздастся. Всем и в полной мере.
— Меня это мало греет. Я сам хочу воздать.
— Если бы гёты с квадами не были так враждебны ко всему римскому, то я бы первым попытался заключить с ними союз. Ибо они ближе нам и понятнее. Но нет. Они ненавидят Рим и всех, кто с ними не враждует. Так что, — развел руками Берослав, — выбор у нас невеликий. Или таких союзников подбирать, или оставаться с германцами один на один.
— Говорю же — понимаю, но… смотрю на них сейчас и перед глазами видится, будто ядро сие летит в них, разрывая тела. А потом стрелы… дротики… пули… Тех роксоланов, что тебе служат, каждый раз, когда вижу — ножом ударить хочу, или молотком, или еще чем. С великим трудом сдерживаюсь.
— Я видел твои взгляды. — усмехнулся князь. — Они тоже. Поэтому к тебе и не суются.
— Глаза бы мои их всех не видели.
— Придется как-то держать себя в руках.
— Придется. — тихо прошептал Добрыня. — Главное к чарке не прикладываться сильно, а то сорвусь…
— Вот и будь осторожен. От них сейчас зависит жизнь твоих детей.
С этими словами он, повинуясь жесту Берослава, задраил щит бойницы. И они отправились вниз — готовится к встрече. Благо, что его сподвижник уже завершил наблюдение и уточнил количество воинов в отряде. Казалось, что они все к ним относились. Может, к небогатым, но воинам. И это заставило Берослава хмуриться — не к этому он готовился, не на это рассчитывал. Думал, что пока Гатас сюда мотался, от него все разбегутся и он общинников вытащит, под соусом воинов. Но нет… хотя, конечно, нужно на этих персонажей поглядеть поближе. Мало ли что Добрыне показалось?..
Минут через тридцать всадники достигли города и втянулись на полянку возле порта. Спешиваясь и отдыхая, возле разведенных для них костров. Обихаживая лошадей после тяжелого перехода.
Дальше прием.
Совместная трапеза.
И клятва. Сначала о неразглашении. Потом, после демонстрации комплекса снаряжения, уже в верности. Гатас ими объявлялся своим бэгом, а Берослав — расом.
Рутина, в общем-то.
Можно было бы и махнуть рукой, введя практику присяги одного за всех. Но князь не спешил и не торопился. Он каждому «позволил» выступить. То есть, по сути, заставил при довольно большом стечении людей, как сарматов, так и иных произнести слова клятвы перед обнаженным оружием и поцеловать его.
В его понимании — пустой ритуал.
Как и в глазах очень многих обитателей до крайности эмансипированного XX-XXI веков. Однако здесь подобными поступками не разбрасывались. Даже языги не клялись квадам и маркоманам в союзе, просто действуя вместе с ними против одного врага.
К клятвам относились серьезно.
Особенно в индоевропейских сообществах, которые еще сохранили веру в перерождение и связывали порядочность жизни с благополучием в последующей. Понятно, что нормы сильно варьировались. Но…
Тут ведь как выходило?
Ты произносил слова перед оружием, то есть, считай перед лицом богов. Ведь оружие обрывает земное существование, а потому находится словно бы и тут — среди живых, и там — в мире мертвых. Из-за чего если ничем свой проступок не компенсируешь по нарушению клятвы, то после смерти понесешь суровое наказание.
Если же ты даешь клятву публично, то рискуешь не только перерождением, но и этой жизнью. Ибо твоя репутация опирается на то, насколько твои слова не расходятся с делом. Дал клятву? Нарушил ее. Ну и все. Твои слова, что ветер — говори или нет — людям уже без разницы, в их глазах веры тебе нет.