— Каждому строить — сил не хватит. Да и где их ставить?
— Можно поступить ромеи и ставить их маленькие. Пять шагов туда, шесть сюда.
— Сам же говорил, что так делать нельзя. Что это пренебрежение и боги такое не прощают…
— Папа! Папа! — крикнул сын подбегая.
— Почему ты один? — напрягся Берослав, охотно отвлекаясь от беседы про строительство храма. — Где мама?
— Бабушка с лестницы упала. Ногу сломала. Я к тебе побежал.
— Мама направила?
И тут, словно в ответ, раздался громкий крик Златы, зовущей сына. Причем такой — с надрывом. По тону было видно — она сильно встревожена.
— Пойдем, — взяв ребенка за руку, князь направился в цитадель.
Да вот беда — Рудомир отправился следом.
И ведь не прогонишь — дело-то серьезное. Мила играла большую роль в жизни крепости. На ней «висели» многие хлопоты по быту. Поэтому «мухомора», выступающего в роли этакого коменданта города, должно посвящать во все детали подобных проблем.
Вошли.
Рядом с Милой уже возилась Дарья и ее ученицы. Здесь же, у узкого окна стояла старшая ведьма Зари.
— Как же тебя угораздило? — спросил князь, подходя к теще.
— Да сама не знаю, — виновато развела она руками. — Стояла на лестнице. И тут словно кто-то толкнул в спину. Как у пала — поглядела — вокруг никого. Наваждение, не иначе. Как такое могло случиться?
— Это Боги. — серьезно произнес Рудомир.
— Причем тут они? — нахмурился Берослав.
— Ты обещал поставить им земной дом — храм. И теперь тянешь, уклоняешься от выполнения обещания.
— Уклоняешь? — хором переспросили обе ведьмы.
— Почему? Нет. Я просто не хочу начинать перед походом.
— Наоборот! — взвилась Дарья. — Такое дело начать, что жертву великую принести!
И загалдели.
Все.
Вообще все, выступая с осуждением князя. В разной степени суровости и решительности. Но выступая. Отчего Берославу даже как-то не по себе стало. Он как-то и позабыл, насколько специфично мышление этих лет. Для аборигенов боги были вполне материальны. А от их расположения зависело если не все, то очень много. Во всяком случае, им так казалось.
Вот парня они и качали.
Напоминая ему, что он — любимчик богов, проявляет такое неуважение к тем, кто взял его под опеку. Да и вообще — неблагодарная скотина, не иначе. Из-за чего может подвести под гибель войско. И что тому, кто не уважает богов, могут и с княжения снять.
— Стойте! — рявкнул князь, перебивая этот словесный поток. — Я не отказывался! — с нажимом произнес он. — Я просто не хочу оставить недоделку. Вдруг меня убьют?
— Ты разве не понимаешь? — предельно серьезно спросил его Рудомир.
— Что именно?
— Богам угодно, чтобы ты это сделал. И ежели начнешь, то точно не погибнешь и, быть может, даже избежишь поражения.
Князь на него посмотрел.
Внимательно.
Прямо в глаза.
Ни тени сомнения или лукавства. «Мухомор» искренне верил в то, что говорил. И остальные вон поддакивать стали.
А ему не хотелось.
Просто не хотелось.
Поначалу-то загорелся, а потом словно внутри какой-то здоровенный червяк елозить начал, вызывая дискомфорт от одной мысли о строительстве языческого храма. Не сказать, что Берослав был богобоязненным человеком. Да и, пожалуй, даже верующим. Нет. Он жил в парадигме научной картины мира, принимая, что науке есть еще куда расти и хватает белых пятен. Христианство же воспринимал как элемент культуры и основы морально-этических ориентиров в той среде, в которой он сформировался как личность. Но…
Если бы он оказался не в разгаре II века, а лет на двести попозже, то без сомнения бы начал плотно работать с христианством. И вряд ли ему помешало бы что-то строить храмы. Сейчас же эти игры с христианством попросту не представлялись возможным. В сущности, в глазах Рима, такой шаг выглядел бы до крайности странным. Тем более что с иудаизмом, веткой которого покамест христианство и являлось, у императоров складывались ОЧЕНЬ непростые отношения.
Тут и знаменитая афера[1], из-за которой пришлось вводить войска в Иудею, что закончилось сносом Второго храма. И последующие проблемы, включая подрывную деятельность на местах. Ведь для иудеев все окружающие были язычниками и людьми неполноценными, включая римскую администрацию, со всеми вытекающими последствиями.
Да и христианство 170-х годов было еще очень далеко от того, каким оно помнилось Ивану Алексеевичу по прошлой жизни. Святое писание все еще не утрясалось, а Святого предания попросту не существовало. Ну, почти. Да и в ритуалах с одеяниями все было иначе. Глянешь — не узнаешь. В сущности, христианство все еще оставалось ветвью иудаизма на всех уровнях, даже на философском, потому как не существовало даже Никейского символа веры…