— Миленький, славненький Григорий! Тебе следует вести себя поосторожнее. Я так за тебя переживаю, ты же знаешь. На самом деле я все время думаю о тебе. Но порой мне кажется, что ты этого не ценишь. — Григорий молчал. Фроствинг вздохнул. — Ты просто не представляешь, как часто я возвращал тебя на путь истинный после того, как ты оступался. Ты понятия не имеешь о том, как долго я вел тебя сюда. А ведь мне от тебя нужна такая малость — совсем немножечко участия с твоей стороны, а ты и этого мне дать не согласен.
Когтистая лапа ухватила Григория за воротник. Страшилище тянуло его к себе, пока их лица чуть-чуть не сблизились окончательно. Уже не впервые испуганный Григорий обратил внимание на то, что никак не может рассмотреть глаза своего мучителя. Черные бездонные пропасти — и больше ничего.
— Позволь, я расскажу тебе одну историю…
Голос грифона терзал Григория столь же мучительно, сколь и само его присутствие. Когда Фроствинг принимался рассказывать истории, они всегда оказывались каким-то образом связаны с жизнью Николау… но ничего хорошего от этих рассказов ждать не приходилось. Мерзкий грифон добивался того, чтобы каждая из его повестей накрепко запечатлевалась в сознании жертвы, и старался, чтобы Григорий никогда не забывал услышанного.
— Жил-был один человек. Он страдал огромными амбициями, и эти амбиции превышали все допустимые пределы и были этому человеку совсем не по плечу, но он этого не видел. Он почитал себя воплощением власти над миром. — Грифон презрительно фыркнул. — Что бы он понимал во власти над миром, малявка! О да, он овладел кое-какими фокусами, сумел взрастить стайку проворных и смекалистых зверушек, но он жестоко ошибся, почитая свое положение выше положения удачливого дурня.
«Франтишек, — подумал Николау. — Он говорит о Франтишеке».
— Как вижу, тебе знакома эта история, — отметил крылатый демон. — Это славно, дорогуша Григорий, вот только я почти уверен, что ты не знаешь, как она заканчивается. Быть может, ты перепутал эту историю с другой… которая не так бесповоротно безнадежна. Прошу понять меня правильно, когда я утверждаю, что та история, которую я рассказываю тебе сейчас, совершенно безнадежна. В финальной сцене этот дурень гибнет и исчезает без следа, а вместе с ним — все те тупицы, что служили ему… о, а еще гибнет и тот человек, что был еще большим глупцом, ибо истина была ему открыта куда более явно, чем всем остальным, и все же он не видел опасности, пока она не поглотила его вместе со всеми остальными.
Фроствинг резко отпустил Григория, и тот с трудом удержался на ногах — он не сразу понял, что грифон снял с него обездвиживающее заклятие. Николау попятился на несколько шагов.
— Мораль сей истории достаточно проста, на мой взгляд, — продолжал разглагольствовать грифон. Он сложил крылья и протянул когтистую лапу к человеку. — Но на всякий случай, если ты вдруг ее не понял…
Сначала Григорий подумал, что грифон снова тянется к нему и хочет подтащить поближе к себе, но вскоре он понял, что лапа протянута не к нему, а дальше…
— Нет! — в отчаянии прокричал Николау, еще не успев обернуться. А когда обернулся, то увидел, что жуткой лапой грифон манит Терезу.
Она стояла на пороге спальни, опустив руки. Веки ее отяжелели от сладкого сна. Фигуру ее окружало сияние, и свет лился как бы изнутри нее. Тончайшая кружевная ночная рубашка почти не скрывала прекрасного тела. Григорий со все возрастающей тревогой следил за Терезой, а она шагнула к Фроствингу, словно ребенок к любимому отцу. Григорий бросился к ней, чтобы остановить, но как в том сне, где ему привиделся Мэтью Эмрих, рука его прошла сквозь тело Терезы.
А Тереза медленно приближалась к воссевшему на спинке дивана чудищу и наконец застыла рядом с ним, а потом повернулась лицом к Григорию. Фроствинг дружески обнял ее за плечо, затем позволил себе еще большую интимность — стал мять когтями ткань рубашки над грудью Терезы. Другой лапой он поглаживал щеку женщины.
— У тебя всегда был отменный вкус. Это я должен признать, дорогуша Григорий… А ведь самая красота — в глазах, верно? — Когти грифона зависли в дюйме от глаз Терезы. — И цвет какой чудесный… Чьи же глазки он мне так напоминает…
— Фроствинг, пожалуйста! — взмолился Григорий. — Она тут совсем ни при чем!
Его мучитель склонил голову набок.
— Еще как при чем, Григорий, еще как при чем! У нас у всех роли в этом спектакле расписаны. Мы все — марионетки, болтающиеся на ниточках, а держит их в руках наш повелитель с древних времен! Неужели ты так скоро все забыл? — Фроствинг рассмеялся, но смех его прозвучал странно — на слух Григория, в этом смехе была… горечь. — О да, конечно, забыл, еще бы тебе не забыть!