Следующая площадка открывала вид на другую сторону реки, на правом берегу – Дом Перцовой. Каждый раз, глядя на него, Надя вспоминала грустную историю, как во время наводнения жена художника Малютина, одного из создателей дома, занимавшего студию в подвале, в ледяной воде спасала работы мужа, а после заболела и умерла от простуды.
На левом берегу она увидела здание фабрики «Октябрь», дальше бронзовый корабль с Петром I и здание Новой Третьяковки. Прямо внизу шел Патриарший мост, а дальше золотились церкви Замоскворечья.
– Смотри, вон наш дом! – воскликнула Надя. – За церковью, видишь?
– А точно! – ответил Лялин. – Зоркие глаза.
– Цвета Москвы-реки.
«Бом», – услышали они – под золотым куполом проснулся большой колокол и закачался: «Бом-бом-бом».
– Сфотографируемся? – Надя подняла телефон.
– Сейчас хороший свет, – ответил Лялин.
Они встали рядом, и Надя нажала маленькую белую кнопку. Она иногда думала, что когда-нибудь, в старости они будут пересматривать эти снимки, вспоминая их счастливые прогулки.
Им так понравилась смотровая, что несколько дней спустя Надя предложила подняться на колокольню «Иван Великий». Она полюбила смотреть на город сверху еще с тех времен, когда в детстве с друзьями забиралась на крышу зеленой девятиэтажки. Они поднимались на последний этаж, потом по лестнице на чердак, сквозь полутьму с воркующими голубями, и выходили на крышу. Черное тепло рубероида, запах пыли, ветер и их район, словно весь мир – как на ладони.
В тот день Наде нравилось все: жара, очередь в кассы, туристы, рамки досмотра, солнце и Соборная площадь, узкая лестница, вьющаяся вдоль кирпичных стен – словно она находилась в центре счастья, вечного и необъятного, какого с ней давно не было. И наверху – их Москва, под синими искрами неба, подсахаренного сладкой ватой плывущих облаков. Надя смеялась, и ветер ерошил и раздувал волосы, и ее синяя юбка становилась похожей на бронзовые колокола, висевшие рядом.
Тем вечером Лялин и Надя бродили по переулкам Арбата. Они пили вино прямо из бутылки, сидя на лавочке в одном из двориков, и их окружала темнота, наполненная светом, и рядом шуршали невидимые листья.
– Я хочу, чтобы этот день не заканчивался, – тихо сказала Надя, – давай останемся здесь навсегда?
Они пододвинулась к нему еще ближе.
– Давай. А утром пойдем в загс.
– Ну при чем здесь загс! Ты опять начинаешь?
– Только не монастырь! – замахал руками Лялин. – Никуда, никуда не пойдем! Останемся здесь.
Надя вздохнула и повернулась к нему.
– Это так странно, – немного помолчав, сказала она.
– Что?
– У меня внутри как будто магнит, который тянет меня к тебе. Так пчела просыпается и летит опылять цветок, не спрашивая, зачем, почему, может быть, стоит остаться дома – просто летит. Вот и я просыпаюсь и сразу чувствую эту тягу.
– А знаешь, я недавно видел фильм про шмелей. Где-то в горах есть особый вид с самым длинным хоботком. И там же растет особенный вид цветов – с длинным бутоном, и добраться до пыльцы может только этот один-единственный шмелиный вид. Они эволюционировали вместе – цветок отращивал чашечку, а шмель – хоботок. И теперь они – идеальная счастливая пара. И если исчезнет один вид – второй обречен.
– Думаешь – это счастье?
– Думаю, да.
Надя положила голову ему на плечо. Фонарь освещал участок серой плитки возле скамейки, дальше, за пределами света начиналась травяная темнота. Их окружала тишина, словно они сидели не в нескольких метрах от многолюдного Арбата, а где-нибудь в лесу, где нет никого, кроме них. Только тихое небо, пролетая, нежно светило на них звездным мерцающим светом.
58. Дворик Литинститута
Когда Надя видела в большом зеркале отражение их, лежащих рядом, она жалела, что не может запомнить в точности каждую деталь. Сплетенные руки и ноги напоминали невиданный цветок с невиданными лепестками. Наде хотелось, чтобы это время тянулось бесконечно, а дни, ночи, встречи, прогулки не заканчивались. Никто и никогда не ходил так по Москве, перешагивая с одной улицу на другую, заглядывая во дворы и переулки, взмывая над городом и опускаясь где-нибудь на бульваре. Мимо плыли особняки, церкви, монастыри, колокольный звон окружал и летел вместе с ними над городом, и вот Москва – на ладони, и вокруг лето и солнце, и Надя поднимает телефон, чтобы сфотографировать профиль Лялина, освещенный так, что его волосы и борода кажутся золотыми. И она опять вспоминает, как впервые дотронулась до его волос, и они были точно такими, как сейчас. Надя смотрела на их слившиеся тени, потом они шли дальше, и ее тело дрожало от объятий, так и не ставших привычными…