– Да, были!
Надя подумала, Лялин сейчас расскажет, как золотые рыбки жили в его аквариуме. Но она ошиблась.
– Однажды я купил репродукцию, потом специально заказал к ней рамку, повесил над столом. Там еще полиграфия была, видимо, импортная, идеальная цветопередача. Я их очень любил.
– А потом картина куда делась?
– Не помню. Затерялась во временных наслоениях.
– А ты хочешь сейчас себе этих рыб?
– Репродукцию? Наверное, нет. У меня сейчас картины, какие есть – оригиналы. Не Матисс, конечно, но все равно неплохие современные художники.
Перед сном Надя снова рассматривала брошь, кольца, сережки от тети Веры. Рубиновое стекло светилось алым, словно в глубине каждого камня горел долгий огонь. На него хотелось смотреть бесконечно и, словно борясь с искушением, Надя накрыла рубиновый свет ладонью.
На следующий день Лялин предложил погулять в Лефортово. После работы они встретились на Бауманской. Когда переходили Яузу, справа вдали показались желтые купола.
– А это не тот ли самый монастырь? – сказал Лялин.
– Думаешь? Да нет, тот дальше.
– А по-моему, тот самый…
Надя остановилась и обняла его.
– Я ведь обещала быть с тобой вечно?
– Да.
– Тогда не важно, где этот монастырь.
Когда они зашли в парк, Лялин рассказал, как в студенчестве он с однокурсниками часто наведывался сюда пить пиво – чуть дальше стоял павильон, который назывался «Булонь».
– А почему «Булонь»?
– Я не знаю, просто такое название. Летом очереди были, зимой без очередей.
– А какое пиво продавалось?
– Был только один сорт, «Жигулевское» – двадцать восемь копеек порция.
– Пол-литра?
– Да.
– Вкусное хоть?
– В молодости все вкусное! К тому же тогда ничего другого я не пробовал.
Они дошли до плотины Венеры, потом спустились к гроту. Павильон «Булонь» раньше находился возле беседки Петра I. Сейчас там тоже работало летнее кафе, но Лялин сказал, что это совсем другое строение.
– Представляешь, сколько поколений уток здесь сменилось, – сказал он, глядя на пруд.
– Да.
Надя посмотрела на воду, а потом вокруг. Лавочки и газоны были заполнены отдыхающими, в беседке на берегу старики играли в домино.
– А ты тоже будешь играть в домино, когда состаришься?
– Я уже состарился.
– Рассказывай, – рассмеялась Надя. – Меня тебе точно не обмануть!
– А ты знаешь, у меня недавно брали интервью, так журналистка, когда услышала, сколько мне лет, решила, что я ее разыгрываю.
– Ничего себе они к интервью готовятся! Совсем обленились. Симпатичная?
– Да так, не очень. Да, в наше время с подготовкой было строго.
– По-моему, если брать у кого-то интервью, нужно быть в курсе возраста, имени и основных занятий. Это не сверхзадача… Ой, смотри – гриб!
Она заметила в траве белую шляпку.
– Это шампиньон, – сказал Лялин.
– Съедобный?
– Да, только не в Москве.
Они подошли ближе к воде. Надя смотрела на густые елочки водорослей, на уток, на солнце, купающее свой свет в воде… Могло ли быть что-то лучше этого?
Когда вечером Надя закрывала глаза, где-то под веками гас ослепительный свет еще одного из этих восхитительных дней, ставших на один больше. И только там, почти за краем сознания, угадывалась еще не видимая тьма, о которой можно только догадываться и о которой она запрещала себе думать. Сторона, ведущая обратный отсчет этим дням. Если смотреть оттуда – на один день их жизни становилось меньше. Но Надя стряхивала призрак отчаяния, будто отгоняла случайного мотылька. Рядом с Повелителем ей хотелось жить вечно.
В конце августа они вместе пришли в Литинститут. Лялину нужно было забрать какой-то документ. Здесь, на лавочке рядом с Герценом, Надя вспомнила и рассказала, как после вечера учителей и учеников она, проснувшись, искала его рядом.
– Это было необъяснимо, нелогично и стихийно. Ведь между нами еще ничего не было. Или уже было? Иначе откуда ощущение: трава – зеленая, небо – синее, ты – спишь со мной, и только так должно быть? Как понятно и просто… Словно в самом устройстве мира заложено, что я – с тобой. И иначе быть не может.
– А почему ты сейчас об этом подумала?
– Потому что я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
Она подняла желтый лист и положила ему на колено.
– Мне так много хочется тебе сказать, и как будто постоянно не хватает времени, а ведь мы почти не расстаемся. Иногда я думаю, любовь – так близко, рядом, и в то же время – непостижима. Нечто, связанное со мной и живущее своей жизнью, и я никак не могу повлиять на нее. Могу лишь благодарить Бога за то, что она живет в моем сердце. И молить, чтобы она его не покинула. Как будто я каждую минуту с тобой, на твоей стороне, и нет у меня никакой другой стороны. Я не знаю, кто эта прекрасная неизбежная птица, бьющая крыльями в груди. Знаю одно, если она меня покинет – меня больше не будет.