– Ничего себе история! А мне кажется, ты был бы хорошим архитектором. Но тогда бы мы не встретились?
– Конечно, встретились бы.
– Где, в Суриковке, на обнаженной натуре?
– На какой еще обнаженной натуре?
– Да нет, это я так, меня все Ася зазывает туда на подработку, позировать.
– И ты хочешь пойти? У тебя проблемы с деньгами?
– Проблем нет. Просто это логично, что художник и модель познакомятся. Ты ведь рисовал бы женщин? Или только маскароны?
– Не только.
В Вознесенском переулке Надя и Лялин завернули во двор Англиканской церкви. Надя подняла голову, глядя на стены из красного кирпича, остроконечно уходящие вверх.
– Если не оборачиваться, можно представить, что мы в каком-то маленьком европейском городе, сейчас выйдем, а вокруг безлюдье, узкие улочки, кофейни… – мечтательно произнесла она.
– А зачем представлять? А давай правда махнем в Париж? Я тысячу лет там не был?
– Я вообще не была.
– Тем более!
– Ну я подумаю.
– Подумай.
Лялин достал фляжку с «Амброй», но вместо того, чтобы открыть, обхватил Надю и крепко прижал к себе. Отвечая на поцелуй, она будто бы ощущала, как бьется его сердце, слышимое сквозь теплую, почти уже зимнюю одежду.
– Рядом с божьим храмом, – покачал головой Андрей Мстиславович, когда дело наконец дошло до «Амбры».
– Хм, – улыбнулась Надя, – Бог всегда нас видит, рядом мы с храмом или нет.
– Это точно. Я бы все же выпил кофе, как ты на это смотришь?
– Кофе? А пойдем в рюмочную!
– На Герцена?
– Где?
– В мое время Никитская называлась улицей Герцена.
– Вот оно что! Ну да, она рядом совсем.
– Часто там выпиваете?
– Не каждый день, но вообще бываем, да.
Миновав белостенную Вознесенскую церковь, они вышли на Никитской и почти сразу оказались рядом с витриной с портретами хлебосольных хозяев, держащих в руках кружки с только что налитым пивом, фруктами и тарелкой с пельменной горой. Сверху на стене висели красные объемные буквы: «Рюмочная».
Внутри пахло тушеной капустой, жареной рыбой, выпечкой, особенным непередаваемым запахом, напоминающим облагороженный дух столовой. В зале стояли небольшие квадратные столики, часть которых была занята завсегдатаями из консерватории. Место в углу занимали музыкальные мэтры, ближе к окну расположилась компания виртуозов помоложе. Прямо на стойке стояли тарелки с готовыми блюдами: салат из капусты, соленые огурцы, селедка с картошкой, пирожки, котлеты, что-то запеченное под сыром… Позади, на стене теснились бутылки с алкоголем.
– Что будем пить? – спросил Лялин.
– Может, простой человеческой водки? – предложила Надя.
– Нет. Водки тебе и друзья нальют. Давай лучше попробуем… попробуем, – он всматривался в стеллаж с алкоголем.
– А налейте нам из той бутылки, вон, с дамой на этикетке, – определился он.
– Какой дамой? – не поняла женщина за стойкой.
– «Гавана клаб».
– А что за дама? – тоже спросила Надя.
– Сейчас расскажу.
– Пятьдесят, сто? – спросила женщина.
– Сто, наверное. А хотя, я смотрю, у вас «Аньехо Эспесиаль» – а целая бутылка найдется?
– Целая? – принимающая заказ внимательнее посмотрела на Лялина. – Так вот, непочатая. Забирайте.
Они сели за стол. На простых тарелках, напоминающих Наде посуду в школьной столовой, лежали котлеты с картошкой, голубцы, салат, селедка с луком и соленые огурцы. Рядом с бутылкой приятно мерцали два толстостенных граненых стакана с ромом. Надя подвинула к краю стола блюдце с нарезанным черным хлебом и поставила рядом с солонкой и перечницей два стакана с соком: томатный для Андрея Мстиславовича и яблочный для себя.
От легкого столкновения их бокалы тихо прозвенели. На вкус ром показался Наде терпким, чуть горьковатым.
– Женская фигурка на этикетке, – Лялин взял в руку бутылку, – это статуя на дозорной башне крепости в Гаване. Ее еще называют «Хиральдилья», по сути, это бронзовый флюгер. Гаванцы называют ее символом города. Ее установили в честь Изабеллы де Бобадильи…